Я уже почти дошла до выхода — в голове гудело, как от слишком громкой музыки, хотя вокруг царила обычная школьная какофония. Ноги двигались машинально, тело шло вперёд, а сознание всё ещё шарило по пустым коридорам, ища его силуэт. И вдруг, как вспышка в темноте, я краем глаза заметила Глеба.
Он стоял у шкафчиков, прислонившись к стене, руки в карманах, подбородок опущен. Жевал жвачку, но не с привычным хрустом самоуверенности — скорее задумчиво, рассеянно, как будто вообще не ощущал её вкуса. Его взгляд упирался в пол, и в нём не было ни дерзости, ни хищного прищура. Только растерянность. И пустота.
Я застыла. Сердце будто дёрнулось в сторону, как при внезапном торможении. Пальцы на лямке рюкзака сжались крепче, и прежде чем я поняла, что делаю, ноги сами свернули в его сторону.
— Глеб… — позвала я, и голос прозвучал глухо, с хрипотцой, будто сорвался с ржавой струны.
Он поднял голову, как будто очнулся от странного сна.
— Лика? — удивился он, быстро выпрямляясь. — Ты… сегодня в школе?
— Да, — я кивнула, стараясь держать его взгляд. — А Макс? Где он?
Лицо Глеба едва заметно дрогнуло. Жвачка застыла в движении. Брови нахмурились — не от раздражения, как обычно, а скорее от тревожной неуверенности.
— Ты не знаешь? — спросил он медленно.
— Я думала, он просто… — слова путались, язык будто цеплялся за каждую. — Он не приходил сегодня. И вчера, насколько я поняла, тоже.
Глеб провёл ладонью по затылку, нервно вздохнул и покачал головой.
— Мы не виделись два дня. Он не отвечает. Я думал… просто решил взять паузу. После всего, что случилось. — Он поднял на меня глаза, и в них не было ни капли обычной наглости. Только откровенная, неловкая тревога. — Но, если честно, я уже начинаю волноваться.
Мир пошатнулся. В груди что-то сжалось, будто меня резко стянули стальной петлёй. Ноги словно ослабли, и я прошептала:
— Он… он в порядке? Ты уверен?
Глеб отвёл взгляд. Пожал плечами, будто пытался оттолкнуть от себя собственную неуверенность.
— Я не знаю. Но он был… не как обычно. Молчаливый, отстранённый. Даже Алину не подкалывал. Вообще никак не реагировал. Это на него не похоже.
Я кивнула, но ощущала, что лицо моё медленно теряет цвет. Словно по щекам полз холод, капля за каплей. Мысли распадались, дрожали, как зеркальная гладь, в которую кто-то бросил камень. Где он? Почему исчез? Что с ним? Что со мной?
Глеб осторожно коснулся моего плеча. Его ладонь была тёплой, но я всё равно вздрогнула.
— Если он появится — я сразу скажу тебе. Обещаю.
Я снова кивнула, почти не чувствуя собственное тело. Сжала лямку рюкзака так сильно, что пальцы побелели, ногти впились в ладонь.
А внутри… внутри уже нарастала паника. Не та, что кричит и мечется, а тихая, липкая, незаметная. Та, что медленно разливается под рёбрами, вползает в горло и не даёт дышать.
Я боялась, что он не появится. Но ещё больше, что не захочет. Что, может быть, уже решил не возвращаться. И с этой мыслью стало по-настоящему страшно.
Я села на подоконник, будто растворившись в сумеречном свете уличных фонарей, мерцающих где-то внизу. Сквозь стекло вечернего окна город казался ей бесконечно далеким и чужим — словно другой мир, в котором всё идёт своим чередом, пока её сердце разбито на крошечные осколки. Смотрела вперёд, будто надеялась, что вот-вот появится он — тот, кто умел смотреть, будто понимал её без слов.
Настя устроилась рядом, молча, на полу, обхватив колени и прижавшись к батарее, как будто тепло могло растопить и ту тишину, в которую погрузилась подруга. Она не задавала вопросов. Только смотрела. В её взгляде не было ни тени осуждения — лишь тёплая, терпеливая готовность быть рядом, даже если я снова скажу: «всё в порядке» — и буду врать.
— Он просто… исчез, — прошептала я. Голос дрогнул, сломался, застрял в горле. — Ни слова. Ни звука. Как будто его никогда и не было. Как будто... он стёрся.
Настя не ответила. Иногда молчание было честнее любых слов.
— Я пытаюсь быть злой. Держаться. Убедить себя, что всё правильно, — выдохнула я слишком резко, почти сдавленно, — но это не работает. Он предал. Спор. Эти чёртовы десять дней. Всё было началом глупой игры. А потом он начал писать эти записки, будто ими можно всё исправить… — замерла, сжав пальцы в кулаки так крепко, что побелели костяшки. — И всё равно… я скучаю. Так, как будто внутри что-то оборвалось. Как будто его голос всё ещё звучит в голове. И это бесит. Это рвёт меня изнутри.
Настя тихо поднялась и, не говоря ни слова, опустилась рядом, коснувшись плеча. Касание было таким лёгким, что я едва почувствовала его — но именно оно стало тем, чего не хватало, чтобы не сорваться в слёзы.