Я не ответила. Просто сидела, слушая, как ветер шелестит в ветвях, и как молчит карман моей куртки. А в нём — та самая записка. С мятой складкой и чуть выцветшими словами: «Считай до десяти… и скажи, скучаешь ли ты?»
И я вдруг поняла: скучаю. Так, как будто учусь заново дышать.
Поворот
Я стояла перед зеркалом, как перед палачом. Отражение смотрело на меня пустыми глазами — будто я сама себя не узнавала. Волосы путались под пальцами, глупая расчёска соскальзывала, застревала, дерзко вырывая пряди, как будто даже она была против того, чтобы я сегодня выходила в этот чертов мир. Всё раздражало — каждая мелочь, каждая складка одежды будто царапала кожу, как будто тело отказывалось принимать участие в этом фарсе. Колени подламывались, дрожали, как будто впереди не уроки, а приговор, сцена, на которой я должна сыграть главную роль и не провалиться.
Слёзы давно высохли, оставив на щеках невидимые следы — будто соль выжгла всё живое. Внутри пустота. Не тишина, нет. А именно гулкая, зияющая пустота, похожая на обугленное поле после пожара, где не осталось ни одной живой травинки. Я двигалась на автомате, будто кто-то другой управлял моим телом: натянуть джинсы, застегнуть пуговицу, поднять рюкзак на плечо. И всё это на фоне оглушающего внутреннего крика: останься, не ходи, тебя никто не ждёт, и уж точно никто не услышит.
Настя ждала внизу. Как всегда. Терпеливо. С этим своим упрямым светом в глазах, будто она верила, нет, знала, что я справлюсь. Что всё ещё можно собрать по кусочкам. А я? Я не верила. Ни в себя, ни в утро, ни в людей, ни в «всё будет хорошо». Мама мелькнула в дверях кухни с тревожным взглядом и чашкой чая, которую я проигнорировала. Словно бы чай мог запечатать трещины внутри. Я не могла на них смотреть. Слишком больно. Слишком много любви, которую я не могла сейчас вынести. Слишком много вины, застрявшей в горле.
Я вдохнула медленно, будто в последний раз. Один шаг. Ещё. Шаг за шагом, как будто учусь ходить заново, заново рождаться. Как будто за этой дверью не просто школа, а новая реальность. Та, где его может не быть. Где я должна быть сильной. Или хотя бы выглядеть так.
Ручка двери была холодной, как лёд. Она обожгла ладонь и будто этим ожогом разбудила меня окончательно. Я стиснула зубы. Выдохнула. И вышла.
— Я не могу больше, — выдохнула я, глядя в потрескавшуюся плитку школьного двора, словно в неё могла провалиться вся моя боль. Слова сорвались неожиданно, будто прорвало плотину внутри — накопившаяся за дни и недели тяжесть вырвалась наружу без предупреждения, с хрипом, от которого сжалось горло.
Настя остановилась, посмотрела на меня, чуть нахмурившись. Не осуждающе — с тревогой. Но даже её взгляд был слишком. Слишком тёплый. Слишком живой.
— Мне тяжело дышать, — добавила я, уже тише, почти шёпотом. — Будто в груди что-то смялось в ком, застряло и не отпускает. Утром открываю глаза и первой мыслью всегда становится: где он? А потом вспоминаю. Вспоминаю, что его нет. И каждый раз будто удар по сердцу. Заново. По новой.
Я сделала шаг, но ноги были ватными. Настя шла рядом, ближе, чем обычно, и от её присутствия становилось чуть теплее, но не легче. Тепло не вытесняло пустоту. Оно просто существовало где-то рядом, отдельно.
— Я злюсь. На него. На себя. На весь этот чёртов мир, в котором всё так нелепо, непоправимо и... больно. Понимаешь? Как будто кто-то вырвал из меня кусок, а потом равнодушно бросил: «живи». А как не сказал. Я улыбаюсь, машу рукой, говорю, что всё хорошо. А внутри... всё крошится. Словно тонкий лёд под ногами. И иногда мне кажется — если сделать шаг не туда, я провалюсь. Навсегда.
Настя молчала. Только выдохнула — медленно, глубоко, не глядя на меня.
— Ты не одна, Лик. Я рядом.
— Это не спасает. — Голос дрогнул, предательски, как у того, кто пытался быть сильным слишком долго. — Я всё равно чувствую себя... как разбитая чашка, которую склеили, но трещины видны. И они всегда будут. Потому что я помню. Потому что, несмотря ни на что, я всё ещё... надеюсь. Как последняя дура.
Я уткнулась взглядом в землю, вжав кулаки в карманы куртки так сильно, что ногти впились в ладони. Хотелось закричать — не от боли даже, а от бессилия. Но из горла вырывался только хрип.
— Скучаешь? — спросила Настя почти неслышно.
Я кивнула. Один раз. Резко. И с какой-то безысходной покорностью. Молча. Глухо. И впервые за всё это время, за все ночи, за все попытки притвориться, что мне всё равно, я позволила себе признаться: