Я доиграла. Не помню как.
Аплодисменты гремели, как будто из другого мира. Вспышки камер ослепляли, кто-то выкрикнул моё имя, кто-то, кажется, плакал от восторга. А я стояла, как будто не я. Как будто тело моё ещё было на сцене, а душа… ушла за кулисы, потерялась где-то в закулисьях вместе с ним.
Я сделала поклон. Машинально. Слишком низко, как будто надеялась провалиться в пол. Занавес закрылся — глухо, окончательно. Кто-то сунул в руки охапку цветов, кто-то обнял, хлопнул по плечу, зашептал в ухо: «Ты была потрясающей!», а я даже не обернулась. Не ответила. Не улыбнулась.
Пальцы дрожали, когда я дёрнула дверцу гримёрки. Костюм прилип к телу — я даже не стала переодеваться. Просто накинула пальто поверх, схватила сумку и вылетела в чёрный ход, будто спасалась бегством.
На улице было темно. Пусто. И дождь.
Не дождик, не морось — ливень, как из чужой драмы. Холодный, с порывами ветра, с шумом, который заглушал мысли. За один шаг я промокла до кожи. За второй перестала это чувствовать. За третий мне стало всё равно. Я шла по узкой дорожке вдоль кирпичной стены театра, и капли били в плечи, в лицо, стекали по вискам, в горло, под воротник. Будто пытались вымыть из меня всё всю злость, всю боль, всю надежду.
Но пустоту внутри они не трогали. Она оставалась — твёрдая, холодная, как камень.
— Где ты?.. — вырвалось шёпотом. Или криком. Я уже не знала.
Я задрала голову вверх, к небу, и позволила слезам смешаться с дождём. Пусть. Пусть никто не поймёт, что я плачу. Пусть думают, что это просто вода. Только я знаю, как внутри всё ломается. Как отчаянно хотелось увидеть его взгляд в зале. Услышать дыхание. Поймать прикосновение, хотя бы взглядом.
Он обещал. Обещал быть рядом. Обещал верить. А теперь — пустой стул, пустая сцена, пустая я.
Я опустилась на холодную металлическую скамейку у стены. Вода потекла по спине. Тело дрожало. Руки обхватили себя, как будто это могло склеить что-то внутри. Но оно уже треснуло. Я чувствовала это. Сердце сжималось, как бумага в кулаке и никак не расправлялось.
Я сидела, как выброшенная на берег — мокрая, растрёпанная, раздавленная. И тишина вокруг была громче любых оваций.
Я вздрогнула.
Из глубокой, промокшей до костей тьмы вынырнула фигура, словно сама ночь решила принять облик. Сначала просто силуэт: высокий, чуть сгорбленный от дождя, до боли знакомый, как собственная тень. А потом глаза. Те самые, которые однажды научили меня верить в невозможное. Те, что были домом. И теперь в них отражение моей собственной боли, моей растерянности, всей этой нескладной тоски, что я пыталась заглушить спектаклем, репликами, фальшивой улыбкой на сцене.
Макс.
Он стоял, не двигаясь, как будто боялся разрушить этот хрупкий миг. Дождь безжалостно стекал по его лицу, по волосам, прилипшим к лбу, по плечам куртки, промокшей до последней нитки. Но казалось, он не замечал. И, несмотря на всё, несмотря на холод и тьму, он будто светился, как призрак из другой реальности, как мечта, от которой так долго пыталась отказаться… и не смогла.
— Привет, — хрипло сказал он. Голос дрогнул. В нём было столько сдержанной боли, будто каждое слово стоило усилий. Как будто и сам не верил, что сто́ит передо мной.
Я молчала. Лицо обжигал дождь, или, может, это внутри всё раскалилось от внезапной, болезненной ярости. Или от надежды.
Он сделал шаг вперёд. Осторожно, как будто подходил к дикому зверю, которого сам ранил.
— Я… — он запнулся, сглотнул. — Я был дураком.
— Ты просто исчез, Макс, — прошептала я. Голос сорвался. — Без слов. Без объяснений. Я стояла на сцене и… и искала тебя глазами. С каждой минутой всё больше надеялась, всё больше боялась. А потом просто стояла, как последняя идиотка. Перед залом. Перед собой.
Он зажмурился на секунду, будто мои слова резали изнутри.
— Я думал… если уйду, тебе будет легче. Что ты злишься. Что я всё испортил. Что ты справишься. А я — только мешаю.
— А ты не подумал, что хуже это не знать ничего? Не слышать. Не понимать. Не иметь даже права злиться, потому что всё, что у тебя осталось это пустота?
Он молчал. И в этой тишине, под аккомпанемент дождя, в каждой капле, что падала с крыш и деревьев, будто звучал мой сломанный монолог тот, что не успела сказать на сцене. Потому что он не пришёл.
— Я видел, как ты стояла с Сашей, — выдохнул он. — Ты смеялась. А я подумал… что уже поздно. Что ты пошла дальше.
Я рассмеялась. Резко, чуть сорвано, почти с истерикой.
— Ты правда веришь, что можно забыть тебя за два дня? Что можно просто взять и вычеркнуть всё?
Он ничего не сказал. Только подошёл ближе, туда, где сердце снова начало биться, как сумасшедшее. Где дыхание стало ощутимым. Где реальность вдруг обострилась до предела.