В парке нас встретил мягкий шелест листвы и лёгкий аромат лип, смешанный с запахом сладкой ваты и чего-то детского, простого, как радость. Где-то смеялись дети, скрипели качели, у фонтана прыгал воронёнок. Мир был безмятежным.
Мы шли втроём. Макс — немного сбоку, будто давая пространство, но его взгляд то и дело возвращался ко мне — не навязчиво, а с лёгкой тревогой: всё ли хорошо, не устала ли, не смутилась ли. Он волновался — не за себя, не за нас, а за то, как я и Алина поладим. А она вовсю щебетала — про мультики, про конфеты, про то, как Макс однажды перепутал носки и весь день проходил в зелёном и красном. Макс закатил глаза, но молча терпел. Его терпение было почти героическим.
А потом, когда мы медленно шли по тенистой аллее, держась за руки — я и Алина, а её вторая ладошка тянулась к брату, — я вдруг поняла: вот оно. Настоящее. Без «если» и «а вдруг». Просто быть рядом. Быть с ними. И чувствовать себя… дома.
Я не удержалась и улыбнулась.
Мы с Максом немного отстали — он спорил у ларька с продавцом, не в силах выбрать между клубничным и фисташковым, а я присела на краешек лавочки и наблюдала за Алиной. Она серьёзно, почти сосредоточенно, сыпала крошки от печенья на землю, кормя голубей. С маленьким нахмуренным лбом, чуть прищуренными глазами и сжатым ртом она напоминала мне миниатюрного профессора — будто сейчас даст лекцию о важности равномерного распределения пищи между пернатыми.
— Лика, — вдруг сказала она, не отрывая взгляда от голубей, — а как ты познакомилась с моим братом?
Я чуть вздрогнула от неожиданности.
— Эм… в школе. Он предложил помочь с проектом, — соврала я, удивляясь, как буднично это прозвучало.
— А ты согласилась?
Алина повернулась ко мне и, нахмурив брови, села рядом. Печенье так и осталось в ладошке, будто разговор стал важнее всей орнитологической миссии.
— Ну… да. Он был очень настойчивый, — я усмехнулась.
— А он тебе сразу понравился? — спросила она и чуть склонила голову, глядя на меня с таким искренним интересом, что сердце у меня дрогнуло.
Её глаза были похожи на две большие, блестящие пуговицы — внимательные и пугающе проницательные.
— Ты всегда такая прямолинейная? — попыталась я пошутить, но голос едва слышно дрогнул.
— Конечно, — кивнула она серьёзно, даже важно. — А ты отвечай. Понравился?
Я перевела взгляд на Макса. Он по-прежнему стоял у ларька, нахмурившись, будто решал судьбу вселенной, выбирая вкус мороженого. Но в его взгляде, когда он мельком глянул на нас, было что-то такое… родное, тёплое. Тот самый взгляд. От которого внутри всё сжималось — и в то же время распускалось, как цветок.
— Понравился, — тихо призналась я, не отводя глаз.
— А ты его любишь?
Я чуть не подавилась собственным вдохом.
— Алина! — ахнула я, ошарашенная её прямотой.
— Что? Мне нужно знать. Я его сестра, у меня ответственность.
Я опустила глаза, чувствуя, как лицо заливает жар. От взрослого такие слова я бы встретила сарказмом или смехом. Но из её уст они прозвучали удивительно… честно. Как будто она действительно просто хочет знать — по-настоящему.
Я хотела что-то сказать, но не успела. Алина вдруг вздохнула и добавила с неожиданной задумчивостью:
— Он, когда про тебя говорит, улыбается странно. Как будто у него внутри лопается звезда.
Я замерла.
— Что? — прошептала я, не веря, что такое может сказать пятилетний ребёнок.
— Ну… мне так кажется, — быстро добавила она, глядя куда-то в сторону. — Как в мультике. У него всё лицо светится. И уши краснеют. Значит, точно любишь.
Горло сжалось, и на миг я будто перестала дышать. Это была та простая, хрупкая истина, которую я сама боялась произнести вслух. Любовь — это когда внутри лопается звезда? Может быть. Именно так.
И когда Макс подошёл, протягивая нам по мороженому, и наши взгляды встретились, я поняла. Лопается.
Алина смачно вгрызлась в фисташковое, испачкала нос и довольно сказала:
— Всё. Одобрено.
Я рассмеялась, пряча пылающее лицо в ладонях. От смущения, от нежности, от невозможного счастья — всё перемешалось, и от этого стало так тепло.
Алина носилась между аттракционами, словно неугомонный солнечный зайчик, перескакивающий с одного яркого пятна на другое. Она карабкалась в разноцветные машинки, кружилась на карусели, восторженно визжала с каждой новой высоты и то и дело махала нам руками, будто проверяла — не исчезли ли мы, не забыли ли, что это её день. Её энергия била через край, и казалось, что она сможет крутиться до самой ночи, не теряя ни капли задора.