Мы с Максом устроились на ближайшей скамейке, наблюдая за этой бесконечной феерией детского счастья, лениво поедая мороженое. Я уставилась на Алину, а затем — на липкую струйку растаявшего крема, что медленно ползла по вафельному рожку.
— Она как батарейка на максимальной мощности, — вздохнула я, следя, как Алина вновь вскарабкалась в розовый вертолёт с блестящим пропеллером. — Мне кажется, если её не остановить, она заведёт саму Землю.
— Есть такая вероятность, — хмыкнул Макс. — Но кнопку "выкл" мы, старшие братья, никому не показываем. Иначе нас бы давно списали в утиль.
Я фыркнула от смеха, и в этот самый момент умудрилась слишком резко лизнуть мороженое. В следующее мгновение я почувствовала, как холодная липкая капля размазалась по моему носу. Замерла.
— Чёрт. — Я попыталась стереть ванильную «аварию» тыльной стороной руки, но только размазала её сильнее. — Отлично. Теперь я — панда, только не чёрно-белая, а ванильная.
— Ошибаешься, — Макс медленно наклонился ко мне, глаза у него весело блестели. — Ты не панда. Ты — самый очаровательный рожок на всём этом чёртовом празднике жизни.
Я не успела ни пошутить, ни фыркнуть — он уже мягко, почти невесомо поцеловал меня в нос. Лёгкое касание, тёплое и неожиданное, будто бабочка села на кожу.
Мир, кажется, остановился. Парк вокруг нас вдруг стих — и карусели, и музыка, и даже Алинин визг. Осталась только эта точка — его губы и мой холодный от ванили нос, и какой-то сумасшедший, неуместный восторг, будто внутри лопнула целая гирлянда огоньков.
— Ты… с ума сошёл, — прошептала я, глядя на него широко раскрытыми глазами, в которых ещё дрожал испуг, пряча улыбку. — Теперь ты тоже ванильный. Сочувствую.
— Зато теперь мы — идеально слипшиеся, — подмигнул он. — В смысле — сочетающиеся.
Я не выдержала и рассмеялась, уткнувшись в ладонь. Всё было по-детски глупо, по-настоящему неловко… и до безумия прекрасно. Как будто впервые за долгое время жизнь вдруг перестала торопиться и дала нам просто быть.
Просто — быть счастливыми.
Макс держал меня за руку — не формально, не из вежливости, а будто боялся отпустить даже на секунду, словно его пальцы были последним якорем, удерживающим нас обоих в этой странной, почти сказочной реальности. И, к своему удивлению, я чувствовала себя рядом с ним не тревожно, а удивительно спокойно — как будто весь мир сузился до простого, почти домашнего жеста.
Парк вокруг жил своей жизнью: на фоне щебетала Алина — успевала одновременно прыгать через лужи, вылизывать сахарную вату и раздавать наставления уткам, уверенно указывая, где именно им стоит плыть.
А мы сидели на лавочке, ловя остатки солнца, будто это были последние капли тепла до конца света. Макс медленно водил пальцем по моей ладони, выводя кружочки и спирали, словно читал по коже неведомый алфавит. Я смотрела на его движения, как зачарованная, и делала вид, что могу расшифровать эти линии — будто в них спрятана карта к чему-то невероятно важному. Может быть, к сердцу.
— У тебя ресничка, — вдруг сказал он, чуть наклонившись. Его голос стал ниже, мягче, как шёпот лета. Он коснулся моего лица — нежно, почти невесомо. — Загадай желание.
— Я уже держу его за руку, — прошептала я, не отрывая взгляда от его глаз, в которых отражался весь день — с Алининым смехом, солнцем, и чуть сбившимся дыханием.
Макс на мгновение замер, а потом склонился ко мне ближе и поцеловал. Тихо, осторожно, будто боялся спугнуть момент, но с такой трогательной, почти болезненной нежностью, что у меня всерьёз подогнулись колени — даже несмотря на то, что я сидела.
— Фу-у-у! — раздался сбоку возмущённый голосок.
Мы вздрогнули, обернулись и… застали Алину в самой грозной позе пятилетней грозы — руки на бёдрах, брови хмуро сведены, а губы сложены в настоящий судейский бантик.
— Вы хуже детей! — провозгласила она сурово. — Даже в мультиках столько не целуются! Вас бы в угол — обоих!
Макс не выдержал и рассмеялся — открыто, заразительно, с той самой ноткой радости, которую я слышала у него всё чаще. Я же моментально вспыхнула, как школьница на родительском собрании, и уткнулась лбом ему в плечо, стараясь спрятаться от крошечного обвинителя.
— Кажется, нам нужен взрослый, чтобы нас пристыдил, — усмехнулся он, всё ещё смеясь.
— Уже поздно. У нас есть Алина, — простонала я, сдавленно хихикнув. — И она беспощадна.
— Думаешь, подойдёт в качестве свидетеля на нашей свадьбе? — пробормотал он, наклоняясь ближе, и я почти почувствовала его улыбку у самого уха.