— О чем ты? — изображаю непонимание, приложив холодную ладонь ко лбу. Краем глаз вижу, как О’Брайен стреляет на меня коротким взглядом:
— Ты не помнишь, какую херню несла этой ночью?
— И что на этот раз? — лгу. Конечно, я помню. Но ему это знать не обязательно. Смотрю на парня. Тот поднимает брови. Решение за ним. Нужен ли ему этот разговор? Или куда проще сделать вид, что ничего не было?
Дилан быстро скользит кончиком языка по губам, откашливается, морщась:
— Херню ты несла, — я еле сдерживаю улыбку. — Неважно.
Рада, что он упускает данную тему.
— Ладно, — сажусь прямо, вздохнув и прикрыв веки.
Ладно. Сейчас это не самое важное.
Прикладываю ладонь к грудной клетке.
Мое сердце до сих пор скачет.
Дом встречает темнотой. Мраком, ослепляющим меня. Открываю входную дверь, и с ужасом осознаю, что мое тело парализует. Я не способна заставить себя шагнуть за порог, пока передо мной стена черноты.
Глаза, эти чертовы глаза, они смотрят…
— Ты шутишь? — Дилан пихает меня в сторону плечом, и это первый грубый контакт, которому радуюсь, так как парень проходит первым, включая свет в прихожей. Захожу следом, закрыв дверь, но чувство скованности мышц не пропадает полностью. Колени трясутся.
Реагирую на О’Брайена, свободно перемещающегося на кухню, где не включает свет, открыв дверцу холодильника. Сжимаю ремень рюкзака, не зная, каким образом вынудить себя шевелиться. Перевожу взгляд на ступеньки лестницы, утопающей в темноте второго этажа. Моргаю, отгоняя чувство страха, по вине которого глаза начинают слезиться. Пытаюсь сделать шаг, но стопы будто прибиты к полу. Не сомневаюсь, выгляжу глупо, поэтому не удивляюсь замечанию Дилана, который возвращается в коридор с пакетиком яблочного сока:
— У тебя еще отходняк? Или ты приняла что-то увеселительное? — поднимает глаза на лестницу. — Или моя сестренка боится темноты? — усмехается, на что хмыкаю, якобы «с чего вдруг?»
Парень не получает от меня ничего, кроме молчания, так что продолжает двигаться к лестнице, а я пользуюсь моментом, поспешив за ним, чем опять привлекаю его внимание. Дилан встает на первую ступеньку, оглядываясь с изогнутыми бровями:
— Может, это тебе стоит проверить голову?
Даже голос скован. Поэтому молчу. Смотрю на О’Брайена, который с подозрением щурит веки, продолжив подниматься, и спешу за ним, сохраняя расстояние. Плевать, что выгляжу, как дура. Меня больше волнует предстоящая ночь. Как мне перетерпеть её, если не могу толком дышать, ощущая себя скованной темнотой?
***
Нет, я точно не в порядке.
Стрелка часов подкатывает к двенадцати ночи, а я всё ещё сижу за уроками, разбирая даже те предметы, на которые нет смысла тратить свое время, то есть беру под руку всё, что только вижу, лишь бы не оставаться в бездействии, иначе сойду с ума из-за всплывающих образов в моей больной от усталости голове.
Ужасный день. Ужасный.
Сижу на кровати. Свет на потолке порой мерцает, вызывая у меня приступ паралича, за который хочется себя треснуть лишний раз. Учебники разбросаны вокруг на одеяле, шторы окна задвинуты плотно, чтобы не допустить ни малейшего намека на проникновение темноты внутрь. Единственное, с чем не могу справиться, это с желанием постоянно прислушиваться и пялиться пару минут в сторону двери, в щелку под ней, будто подсознательно надеясь получить подтверждение своим безумным фантазиям.
Глаза.
Всё, выбрасывай это из головы, пожалуйста.
Потираю затылок, листая учебник алгебры, когда слышу шаги в коридоре, и в секрете радуюсь раздающемуся стуку. Не даю ответ, подняв немного взволнованный взгляд на заглянувшего парня, который, судя по лицу, уже успевает пару раз окунуться в сон. Завидую его безмятежности. Ничего не говорю. Смотрю на него, пока он хмуро исследует меня и мои учебники, после настроив наш зрительный контакт:
— Ты чем занимаешься? — серьезно, меня забавляет то негодование, с которым он это произносит.
— Я-я… — пробегаюсь взглядом по своему учебному набору, и с глупой улыбкой обращаюсь к О’Брайену:
— Учусь.
Парень щурится. Пялится на меня, как на умалишенную:
— Окей, двенадцать ночи — самое время для алгебры, — вроде шутит, поэтому не меняюсь в лице, кивнув. Дилан топчется на пороге, видимо, не находя больше тем для общения, так что выдыхает, собираясь исчезнуть в коридоре, а я опускаю взгляд, сжав губы, когда он вдруг оборачивается обратно, уж больно нервно уточняя:
— Ты правда ничего не помнишь? — поднимаю глаза. Это он про наш пьяный разговор? Лучше продолжить лгать во избежание дальнейших проявлений неловкости.
— Ну… — морщусь, изображая задумчивость. — Помню, ты распускал руки, — Дилан поднимает брови, не потянув с ответом:
— Это ладно, — опять мнется. И я ощущаю натянутость. Молчим. Парень кивает головой, вновь глотнув воздуха:
— Ладно, — повторяет, отворачивается, но теперь вступаю я, немного нервно:
— Ты спать?
Дилан опять поворачивается ко мне всем телом, хмурясь:
— Сегодня был тяжелый день, так что да, неплохо бы лечь.
— Ясно, — выдаю коротко, опустив голову и делая вид, что отдаюсь полностью учебе. Чувствую. Он смотрит мне в макушку. Ожидаю, что он скажет нечто язвительное, что-то пошлое или наглое, что помогло бы мне немного освободиться от тревоги, но ничего подобного не происходит. Дилан лишь повторяет «ладно», после чего покидает комнату, прикрыв за собой дверь.
Поднимаю лицо. Взгляд направляю вперед, прислушиваясь к отдаляющимся шагам парня. И сердце в груди начинает колотиться быстрее, когда прекращаю его слышать. Совсем. Моргаю. Паническая одышка мешает концентрации мыслей. Ладони влажные. Живот крутит. Пробирает холодный пот.
Это… Что это?
Глаза.
***
Привыкание. Для человека естественно привыкать к определенному ходу вещей. В случае с Лиллиан, привычка основывается на получение желаемого, но что происходит, когда под ногами женщины попадаются камни?
«Она — психолог».
Дилан не первый день знаком с особенностями характера своей матери. Ему не впервой слышать об этих портретах людей, учитывая, что мать питает любовь исключительно к изображению природы. Так, в чем же суть проблемы?
Если что-то идет не так, если Лиллиан понимает, что нужно работать над ситуацией, подстраивая её под себя, то женщина прибегает к своим знаниям в области психологии. И, возможно, она неумышленно воздействует на других людей.
Парень бродит по кабинету Митчелла, роясь в шкафу, в столе, пока не заглядывает в последнее место, где мать обычно хранит картины. Под кровать. Сует руку в темноту, нащупав край оберточной бумаги, что начинает громко хрустеть от давления пальцами.
Всё чертовски правильно сходится, играя на руку невинной овечке. Каждый раз одно и то же. Каждый раз определенная развязка отношений. Каждый раз одинаковый исход.
Все мужчины Лиллиан кончали жизнь самоубийством. Она не брала их фамилии, поэтому случай с Митчеллом волнует О’Брайена. Что его мать задумывает?
И, конечно, были ухажеры, с которыми всё шло не так, как с другими. Один из них — Шон.
Дилан начинает тихо разворачивать бумагу, не меняясь в лице, когда понимает, что видел подобные картины ранее.
Когда с Шоном всё пошло не так. Он был мужчиной с сильным характером и не поддавался воздействию Лиллиан. Скорее всего, женщина не нарочно высасывала энергию из своих любовников, но в таком случае, простите, почему же её так взбудоражил случай с Шоном, который никак не прогибался под её натиском?
А если у Лиллиан что-то идет не так, она спешит выдавить все свои эмоции в особый вид картин. Своего рода эмоциональная помойка, состоящая из самых негативных мыслей, которые только могут рождаться в подсознании женщины. Она неосознанно создавала то, что впоследствии воздействовало на Шона, медленно меняя его. Дилан не зря считал Шона — самым адекватным из всех мужчин матери. Но постепенно этот здоровый человек превратился в неустойчивого психа, от которого не было возможности бежать. Он бросил работу в полиции, угробил карьеру, отношения с друзьями, он самостоятельно лишил себя всего, что имел.