-28-
УЛЬЯНА. Артур оставил мою дорожную сумку возле дверей шкафа. Мы дома, точнее, дома у Артура, сейчас я не могу считать его квартиру своим домом, она стала чужой. Наверное, я все равно должна была быть рада покинуть стены больницы, но ничего и близкого к этому чувству не испытываю. Артур обещал, что все будет как раньше и мы сможем начать все сначала, но с каждым днем мои сомнения на этот счет усиливаются, они поглощают меня, вводят в отчаяние и бессилие. Мы не разговариваем с ним о самом главном, о нас, о нашей утрате, или хотя бы о нашей ссоре, Артур настойчиво твердит, чтобы я набиралась сил и чаще отдыхала, а все остальное будет потом. Но где мне взять эти силы, когда внутри все истекает кровью после ужасной потери и после всех его страшных слов, таких жестоких и неправильных? Они не хотят покидать мою голову ни на один миг. И мне тяжело и невыносимо от того что Артур так и не попросил прощения. Это дерет меня изнутри, цепляется за самую душу когтями, не отпускает и выворачивает внутренности, и сердце болит, оно тихо стонет, и нет ничего, чтобы могло облегчить эту боль. Не могу свыкнуться с мыслью, что мы потеряли нашего крошку, а Артур и говорить о нем не хочет. Иногда я виню во всем его, когда боль подступает столь близко, что невозможно сдерживать рыданий, за то, что не поверил, за то, что пожелал малышу смерти... А потом... вспоминаю слова врачей. Оказывается, выкидыш мог произойти в любой момент, и в районной больнице, куда я вставала на учет, не смогли заметить угрозы. По крайней мере, никаких записей мой акушер-гинеколог не заносил, и ни о чем не предупреждал. Полина хочет, чтобы Артур подал в суд на ту больницу, а у моего бывшего врача отозвали лицензию. Только разве это вернет кроху? И тогда я начинаю винить себя. Мне нужно было ехать к врачу самой, сразу, как только почувствовала неладное. Но я круглая, безмозглая идиотка, все равно доехала до родителей Артура. А если бы я поступила иначе? Могли бы спасти малыша? Если бы я думала головой, а ни неизвестно чем? А еще считала, что буду хорошей мамой, буду давать малышу все, чего не было у меня, оберегать буду и заботиться, дарить любовь. За короткие несколько дней я так свыклась с ролью будущего материнства, что уже не представляла себя без него. Носила под сердцем маленькое сокровище, скрывала ото всех, хотела первому рассказать все Артуру. Ему одному. А теперь все разрушено. И я разрушена. Двигаюсь неспешными шагами по комнате, укладываю немногочисленные вещи обратно в шкаф. Я уже и забыла, когда мои глаза были сухими, слезы из них катятся сами собой. Знаю, что похожу сейчас на жалкое привидение, с осунувшимся лицом и выбивающимися прядями волос из-под кое-как состряпанного низкого хвоста. В ванной ставлю зубную щетку на место, и ужасаюсь от своего внешнего вида в зеркале. Нет, я ни приведение, а скорее изъеденное горем чудовище. Глядя в отражение, касаюсь пальцами бледных щек, под опухшими красными глазами темные круги, а губы потрескались, стали совсем сухими, они утратили естественный здоровый цвет, и походят на рот мертвеца. Из спальни меня зовет Артур. Возвращаюсь в комнату, все в том же зомбированном состоянии, представляя какой жалкой он меня видит, и возможно даже испытывает отвращение. Ведь иначе, как можно еще объяснить его теперешнюю отстраненность? - Приляг, тебе нужно поспать, вещи можно разложить потом. - Сейчас только середина дня. И я уже почти закончила, - хочу пройти мимо, но Артур резко хватает меня за руку. - Ты ходишь еле живая! Посмотри на себя! - говорит он довольно грубо, но свою хватку ослабляет, и чуть мягче добавил, - ложись в кровать. - Уже смотрела, - тупо ответила я, значит правда - он испытывает отвращение. - Что? - не понял он. - Говорю, что уже смотрела. Немного помолчав, Артур отпускает мою руку, и я иду дальше. Просто двигаюсь, просто пытаюсь жить. - Я закажу нам обед, а ты пока ляг. Слышу, как он уходит, и с облегчением выдыханию. Ноги подкашиваются, все тело начинает мгновенно трясти, и я падаю на кровать. Ничего не будет как прежде. Артур холодный, угрюмый, и смотрит с презрением. Обхватываю плечи руками, и зажмуриваю глаза. Провалиться бы в сон, забыться, но ничего не выйдет, уснуть я не смогу, поэтому так и остаюсь лежать с закрытыми глазами. Если бы я только поехала тогда сразу в больницу... если бы поступила иначе... если бы удалось спасти малыша... так много этих если, и ничего нельзя исправить. Но я была напугана, мне казалось, что Полина, узнав о моей беременности, сразу встанет на мою защиту, и не позволит Артуру отвезти меня на аборт. А я так боялась. Пока в машине ехала, с ужасом представляла, что вот Артур меня настигнет, выдернет из такси, и силой отвезет избавляться от ребенка. В те минуты я не могла нормально соображать - паника, непонимание всего происходящего, все это захлестывало меня. Сейчас все больше начинаю ловить себя на мысли, что та жизнь, которая была у нас с Артуром это миф, выдуманная мной же реальность. И мне нет места в его жизни. Вот и квартира, и эта спальня, и все эти стены в ней, которые прежде мне нравились, выглядят чужими и холодными. Раиса Исааковна говорит, что постепенно вся боль утихнет, и пустоту заполнит нечто другое, хорошее и светлое, но я ей не верю, потому что моя пустота только разрастается, и она затягивает в черную дыру и меня и мои чувства к Артуру. От этого горько, и безумно больно. Словно у тебя отрывают то, что ты безмерно любил, без чего не мог прожить и дня, и потом это вдруг исчезает, уходит куда-то, и уже ничего не нужно, не радуют, не вызывает прежнего трепета. Прости, Артур, возможно, я просто не для тебя. Возможно, мы не созданы друг для друга, как я верила раньше. Впервые мои чувства к нему встают под сомнение, их не подпитывают его нежные прикосновения, слова наполненные страстью, жаркие поцелуи. Просто потому, что их больше нет. Артур не обнимает и не целует меня. Большую часть времени глухое молчание. Мы застыли. Я в своем горе, а он... не уверена, что он тоже горюет. Даже не знаю, поверил ли он, что ребёнок был его. Теперь ничего не докажешь. Слишком поздно. Не понимаю, почему я до сих пор еще здесь? АРТУР. Каждый день рядом с ней это мука. Ежечасно во мне ведут борьбу два самых противоречивых чувства: я хочу прикоснуться к ней, утешить, стереть с ее бледных щек слезы, исцелить поцелуями ее застывшие губы и в то же время хочу ненавидеть и наблюдать, как медленно гаснет в ней жизнь. Она так любила этого ребенка. Почему? Потому что он от него? Другого? Могла ли любить моего так же сильно? Это медленно сводит с ума, не дает ни минуты покоя. Ульяна не выходит из дома уже целую неделю. Она не живет, а существует, и я не могу понять, от чего она все еще не приходит в себя. Сколько можно копаться в собственной утрате, если все равно ничего не изменить? Я все же больше хочу видеть прежнюю Ульяну, пусть половина в ней и было притворством, или может только малая часть - сейчас трудно понять. Но я устал изо дня в день наблюдать за ее потухшим взглядом. А ведь я был готов ей поверить, даже готов был сделать тест на отцовство. Меня до конца жизни будет терзать вопрос, а что если? Одним ранним утром я отправился в клинику по лечению бесплодия и заново прошел все тесты. Это было столь же мерзко, как и в первый раз. Только тогда я был рад услышать о результате. И как полный идиот, подписался на лечение. Мой организм, некогда накаченный неизвестной химической дрянью еще мог ожить, но без специального лечебного курса, шансы минимальны, почти не возможны. Меня всего истерзали сомнения, в тот день в кабинете главного врача, я отважился задать вопрос, мог ли зачать ребенка, учитывая все свои анализы. Я знал ответ, но мне нужно было услышать ответ. Девяносто пять процентов в пользу отрицания. Все равно, что надеяться зачать ребенка в презервативе. Б**дь! Какая с*ка! Зачем я иду на все это? Почему не вышвырну ее прочь? Держу рядом, не отпускаю? Почему как и раньше нуждаюсь в ней? На что надеюсь, твою мать? Не могу ее видеть, но и не видеть тоже не могу. Она нужна мне, заново, или еще сильнее. Удержать рядом, сделать так, чтобы больше никогда не посмела смотреть в другую сторону. Готов на все, связать ее, прико