Я вышла из машины, мягко прикрыв дверь. Луна освещала путь. Шаги по мокрой земле отдавались в пустоте. На мне был дождевик поверх куртки, капюшон, волосы собраны — ни одной детали, которая могла бы выдать эмоцию.
Не страх. Не злоба. Не нервы.
Только внутренняя тишина.
Только цель.
Впереди — старый контейнер посреди леса. Выцветший, со следами граффити. На вид ничем не примечательный. Но именно это место отмечено координатами. Именно здесь Джонс провёл два часа.
Я подошла ближе, шагая медленно, как будто каждый шаг отделял меня от реальности, которая оставалась где-то позади — в тёплой комнате с серыми шторами и игрушками на кровати. Здесь было по-другому. Воздух — густой, застывший. Всё вокруг — чужое. И тем не менее, что-то подсказывало: я на правильном пути.
Я остановилась.
Взгляд скользнул вверх по двери — металлическая поверхность, потемневшая от времени и сырости. Лёгкий запах железа в воздухе, будто напоминание о том, что дальше будет только хрупкая тишина и гул в ушах. Я провела пальцами по неровной поверхности — металл студёный, слегка влажный. Будто недавно кто-то тоже стоял здесь. Ждал. Открывал. На двери — механический кодовый замок. Старый, с потёртыми кнопками. Некоторые из них уже выцвели, словно ими пользовались чаще, чем остальными.
Я вытащила чёрные перчатки из кармана курточки. Натянула аккуратно, без лишней спешки. Мягкий хруст нарушил гробовую тишину, но лишь на мгновение.
Каждое движение — точное. Каждое касание — выверенное. В этом была красота. Я не дрожала. Я дышала ровно и была готова. Секунда — и пальцы лёгкими касаниями начали нажимать цифры. Одна за другой. Комбинация, которую я вычислила по следам, по износу, по логике. Или просто доверяя интуиции.
Замок подался и щёлкнул. Глухо, слабо, но этот звук расколол тишину, как выстрел. Секунда — на осознание. На то, чтобы вдохнуть. Не от страха. От напряжения. От приближения к правде.
Я включила фонарик на телефоне, инстинктивно обернувшись, будто кто-то мог наблюдать за мной из-за деревьев. Лес встретил меня прежним спокойствием: мёртвые листья, тонкие хрустящие палки, тьма между стволами. Ни единого движения. Ни единого шороха. Только тишина и пульс в моих висках.
Я потянулась к двери. Тяжёлая, ржавая, как будто намеренно сделанная такой — чтоб никто не смог открыть случайно. Телефон пришлось убрать в карман, освободив обе руки. Пальцы сжали холодный металл, и я потянула.
Дверь поддалась с неохотой. Скрип — режущий, как крик. Металл с усилием сдвинулся, и мгновенно наружу вырвался запах. Холодный, удушающий. Словно испорченное мясо лежало неделю на солнце, с ужасной примесью гнили. Этот запах невозможно было спутать ни с чем. Я застыла на секунду.
Луч света прорезал темноту, и в ту же секунду — всё внутри меня будто застыло. Глаза расширились. Сердце стукнуло один раз — и стихло. На полу, среди мусора, старых ящиков и пыли, лежало тело. Женское. Волосы, лицо, одежда — всё сходилось.
Джоанн Кертис — мертва.
Больше не было сомнений. Ни логических вопросов. Ни надежд, что это ошибка. Все кусочки, которые я собирала неделями, наконец встали на место, образовав жуткую, холодную картину. Я знала это. Чувствовала. Была уверена. Но всё равно — надеялась. До этого мгновения.
Майлз Джонс — девяносто девять и девять сотых.
Я сделала шаг внутрь.
Пол заскрипел под моей ногой. Воздух — затхлый, тяжёлый. Свет плясал по стенам, зацепился за обрывки плёнки, тени, пыль. Я не отводила взгляда от тела.
От ярости.
От боли.
От желания докопаться до конца.
Я присела рядом, прикрывая нос рукавом куртки. Запах был невыносим. Сладковато-гнилостный, едкий — он проникал в горло и ноздри, вызывал тошноту, которую я сдерживала усилием воли. Это было сильнее страха. Сильнее шока. Это было чувство, что ты нашёл то, чего боялся — и теперь уже нельзя отвернуться.
Фонарик выхватывал отдельные фрагменты: изломанную позу тела, синяки, порезы. Следы борьбы. Лицо Джоанн — искажённое, гнилое, но всё ещё узнаваемое. На груди и животе — глубокие раны. Кровь запеклась, почернела. Одежда — если это ещё можно было так назвать — висела лохмотьями, насквозь пропитанная буро-красным. Особенно в районе груди и ниже — на тканях был след массивного кровотечения. Но пол…
Пол был сухим.
Ни пятен, ни засохших капель, ни разводов. Только пыль, мусор, грязь — но не кровь. Я перевела свет на трещины в полу, на стены. Нет. Ни брызг, ни подтёков. Если её убили здесь — всё должно было быть залито. А если не было?.. Значит, тело перенесли.
Майлз вряд ли стал бы отмывать всё до чистоты.