Наверное, так и стояла бы, рассматривая украшенный вход новогодними гирляндами, если бы мне в плечо не прилетел снежок. Только занятые руки не дают мне ответить от души младшенькому.
— Что за криповый шарф? Ты как из хоррора вылезла. А шапка? Ты же их никогда не носила. Полный кринж.
Ей-Богу, были бы свободны руки, вмазала бы. У меня два вопроса к самой себе. Когда я стала, как папа, ненавидящей, как и он, молодежный сленг, хотя всегда с радостью им пользовалась, чтобы его подстебывать И второй не менее животрепещущий вопрос: это все результат крайне тесного общения с занудным гением? А одежда?
Если проанализировать, шапку я и вправду никогда не носила по доброй воле. Одеваться по погоде, а не как жертва будущего пиелонефрита, я начала аккурат после болезни, которую я, конечно же, подхватила после мимолетного заплыва. Все дело в тяжело перенесенной болезни или в том, что я просто перенимаю все от Крапивина?
— Кринж — это твое отражение в зеркале. Милый олень, тебе идет, — не скрывая сарказма выдаю я, обводя взглядом фигурку сохатого. — Что ты такого натворил, что с утра пораньше украшаешь дом?
— Училка поймала нас с сигаретами. Предков вызывала.
— И?
— И мама папе не сказала, взамен я украшаю все и делаю вид, что мне это нравится.
— Ой, бедненький ты мой.
— В точку. Скоро им и стану.
— В смысле?
— Мне кажется, мама беременна, — это что еще за фигня?! — Вот и у меня был такой же фейс, когда я это узнал.
— С чего ты решил?
— Сам слышал. Она так и сказала папе «когда родится маленький, тогда ты снова станешь душкой».
— А то ты не знаешь, что мама любит прикалываться.
— Это да, но тон у нее был серьезный. Да и она ест много. Я вчера вечером спустился похавать, а она на кухне разделывает селедку. Я потянулся за кусочком, а она меня ударила по руке со словами: «это мое».
— Потому что твой кусочек — это целая, нафиг, сельдь. Она просто чистила ее для себя, а не для такого вандала как ты, вот и шибанула по твоим клешням.
— Ну, раньше-то не била, а делилась.
— Она просто любит рыбу. Не паникуй.
Мой братец на удивление услужливо открывает мне дверь, сам остается разбираться с оленем. Не сказать, что новость о возможной маминой беременности меня расстроила, но могу себе признаться в том, что я хочу быть единственной дочкой.
У кухни стопорюсь. На носу двадцатиоднолетие, а я по-прежнему хочу подслушивать, как Саша. Благо, что без стакана.
— Ты давно заглядывала в холодильник? — недовольно бросает папа
— Только что. А что?
— Тебя там ничего не смутило?
— Смутило, что мало еды и нет селедки. А тебя что? — О Господи, реально беременная?!
— Две банки просроченной сметаны на четыре дня. И упаковка сыра на целый месяц. Может, пора избавиться от них?
— Положи обратно. Саша съест. В смысле я сделаю ему ленивый хачапури.
— Саша?
— Ну не ты же, раз увидел, что они просрочены. Тебе я приготовлю что-нибудь, о чем ты не в курсе.
— Наташа, твою мать. Как давно мы едим просрочку?
— Всегда. Так делают все нормальные люди. Просто кто-то в этом признается, а кто-то нет.
— Чего еще я не знаю?
— Ты знаешь все. Просто бесишься от того, что все идет не по твоим планам. И хочешь хоть к чему-нибудь придраться, чтобы выплеснуть свой негатив. Тебе не кажется, что пора это прекращать? Мое терпение уже висит на сопле.
— Всем привет, — вхожу в кухню с улыбкой на лице. Целую маму в щеку. Папу… не решаюсь. Хоть и хочу, но смотрит он на меня волком. Спит и видит, что я вернулась насовсем. А вот и фигушки.
Ставлю упаковку с булочками на стол и… стопорюсь. Наидебильнейшая ситуация. Все всё знают и никто об этом не говорит.
— С праздником, папочка, — нарушаю затянувшееся молчание и все же тянусь к нему на носочках и целую в щеку.
— С каким?
— С международным мужским днем.
— Ты головой ударилась, доченька? Сегодня девятнадцатое ноября, а не двадцать третье февраля.
— Я в курсе. Это и есть международный мужской день. Погугли на досуге, — протягиваю ему упакованную в подарочную бумагу туалетную воду, — перевожу взгляд на маму. Не знаю, что я хочу увидеть сейчас в ее взгляде. Одобрение, наверное.