— Что увижу?
— Как я переношу сей факт, Софочка.
Когда до меня доходит смысл сказанного, я до боли прикусываю свой язык. Мне и вправду надо его отрезать!
Я стараюсь не смотреть на то, как Крапивин нанизывает на шампур мясо. Я вообще делаю все, чтобы не смотреть на его долбаные руки. Но, увы, не всегда получается.
И как только я заканчиваю со всеми кулинарными приготовлениями, я сбегаю к кустам, около которых сидит «злобный охранник». Сначала мне казалось, что Тихон сидит у леса, потому что ему так приказали. И только сейчас до меня доходит, что он просто трусит подойти к воде. Это не собака, а концентрация какой-то няшности. Как только я оказываюсь около него, он тут же заваливается пузом кверху, дабы я почесала его. Что я и делаю под пристальным взглядом одного из охранников.
На какое-то время мне становится так хорошо рядом с собакой, что я забываю о том, где и с кем я нахожусь. Правда ненадолго. Я достигла такого уровня, что чувствую присутствие Крапивина кожей, не поднимая взгляда.
— Тебе нужно особое приглашение? Мясо стынет.
— Я не голодна, — вру. Аппетит после запаха жареного шашлыка проснулся с неимоверной силой, но есть при ядовитом я не собираюсь.
— Если в течение пяти минут ты не поднимешь свою задницу и не сядешь со мной за стол, ты не получишь еду до завтрашнего дня, — тоже мне проблема. Я с пятнадцати лет сижу на диетах. Денек без еды будет даже полезно.
За стол я с ним, разумеется, не иду. Демонстративно прихожу через минут двадцать и то только потому, что продажный Тихон убегает на зов своего хозяина, который внаглую сманил его мясом.
Крапивин так смачно ест мясо, заедая его лепешками с сыром, которые сделала, между прочим, я, что невольно жалею о том, что сказала. Сейчас бы я с удовольствием проглотила бы все. Но гордость или дурость, поди разбери, не дадут мне в этом признаться.
— Ты убегать-то собираешься или снова заснешь? — неожиданно произносит чистюля, отпивая из бокала вино. Он точно психопат, ибо ни один психически здоровый человек не возьмет с собой на природу стеклянные бокалы.
— Не в этот раз.
— А что так?
— Сиськи при беге колышутся. Неудобно. Надо бы с лифчиком сбегать, а не в купальнике, — да заклейте мне кто-нибудь рот!
— Ну хорошо, а то я как-то нацелился выпить больше положенного и поспать. Но ты, если надумаешь сбегать, маякни. Я дам тебе фору в тридцать одну секунду.
— Пренепременно, дядь Ярик. Спите и не тревожьтесь. В вашем возрасте вредно нервничать по пустякам. Инфаркт не молодеет.
— Благодарю за заботу.
И он спит. Сладко и долго. А я нахожусь под цепким взглядом его охраны. И как только я решаюсь стянуть со стола еду, Крапивин просыпается.
Ну, сволочь! Напиться. Я дико хочу напиться! И это желание с каждым часом все больше усиливается.
После возвращения в дом Крапивина и уборки посуды, начинается самый настоящий сюр, меня не только провожает один из охранников до комнаты, но и закрывает дверь с обратной стороны. И только когда в двенадцать часов ночи дверь отпирают, до меня доходит! Эта педантично-пунктуальная сволочь, пообещавшая мне не видеть еду до завтрашнего дня, сдержал свое обещание! Наступил, сука, новый день!
После этого открытия, сна снова ни в одном глазу. Я лежу так до часа ночи, а потом все же не выдерживаю и выхожу из спальни. Охраны около комнаты нет. Но я встречаю одного возле лестницы. По мою душу, значит.
— Я не собираюсь пробовать сбежать. Луна не велит. Я на встречу с холодильником.
Шкафоподобный охранник, имя которого я, разумеется, не знаю, на удивление, не идет за мной. На кухне не решаюсь включать свет. Выглянув в окно, понимаю, что охрана тут как тут.
Подхожу к холодильнику и вдруг осознаю, что аппетита, несмотря на бушующие гормоны — уже нет. Единственное, что моя душенька просит — так это огурчиков. Пофиг, что наутро проснусь отечной.
Через двадцать семь минут у меня начинается истерика. Нет, я ничего не крушу, хотя очень хочется.
Целых двадцать семь минут я пытаюсь открыть долбаную банку! В ход идет все! От вилок до ножей. И ничегошеньки!
От бессилия и непрошеных слез, я беру бутылку вина, открываю ее и сажусь на пол. Вливаю в себя совершенно невкусную сухую гадость и в очередной раз поддеваю ножом банку.
— Сука!
Закрываю глаза, сжимая в руке эту гадину, и даю себе установку досчитать до десяти. На десять я пульну эту заразу в стену и пофиг на последствия. Но досчитать не успеваю. На пятой секунде банка из моей крепко сжатой руки исчезает. Открываю глаза. Мне не нужно поднимать взгляд на лицо человека, забравшего банку. Эти руки я уже, к сожалению, знаю.