— Ты говорил, что не знаешь моего папу.
— Это он меня не знает. А я отлично помню эту сволочь. Я его ненавижу, — вот она причина моего нахождения рядом с Крапивиным. Но от ее озвучивания я не испытываю никакого облегчения. — Знаешь, мне вообще плевать на правила трех «п», — вдруг произносит он, невесело усмехнувшись. — Я их придумал на ходу, когда понял, что тебя это выведет из себя. Чистейшая импровизация, как собственно, и все происходящее.
— А в окошко зачем дал подышать?
— Ну, это же очевидно. Необходимость, без которой ты бы не поняла свое место.
— И все? А как же демонстрация твоего превосходства?
— И это тоже. Ты должна была четко понять, куда ты попала и в каком месте ты находишься. Что это не твой дом, и никто не будет ходить по струнке любимой дочурки. Мне хотелось поставить тебя на место не только как девчонку, залезшую в мой дом, а как дочь твоего папаши.
— Надо было выбросить меня из окна, а не дать подышать, тогда бы я точно поняла в каком месте я нахожусь.
— Нет. Это было мне неинтересно.
— А что интересно? Тридцать один день держать меня в доме чтобы… что?
— Чтобы сделать твоему отцу больно. Чтобы он точно так же тридцать один жил в неведенье, где его дочь. Когда-то твой отец дружил с моим. Был там еще в этой компании один ублюдок, а, впрочем, не о нем разговор. Дружба, — усмехается в голос. — Да, когда что-то надо делить — ее не бывает. Хотя ее в принципе не бывает. Сейчас я понимаю, что мой отец был наивен для большого бизнеса, но это не отменяет того факта, что твой отжал у него абсолютно все. И ладно бы… только бабки. Он ведь мог просто по-человечески помочь, раз уже все отобрал. Не ждать этот гребаный месяц, но нет, — закрываю глаза и пытаюсь утихомирить участившееся сердцебиение. Не хочу. Ничего не хочу слышать плохого о папе. Чтобы он ни сказал, это не правда. Или его правда. А она у всех своя! Глубокий вдох. Выдох…
— Ну и зачем ты отпускаешь меня, не выждав еще две недели? — на удивление спокойно произношу я. — Недоработка, Ярослав Дмитриевич. Для такого педанта — существенное упущение.
— Потому что задуманное мне не принесло никакого удовлетворения. Чушь, вскормленная годами. Я не получаю удовольствия от того, что делаю твоему отцу неприятно. Хотя все же вру. Удовлетворение есть, но оно совсем не связано с изначальной задумкой, которая с каждым днем забивает гвоздь в крышку гроба. Оттуда надо выбираться, пока сам себя не замуровал. В общем, мне стало неинтересно испытывать нервы твоего отца.
— А что интересно?
— Ты. Мне интересна ты. Совершенный антипод меня. Знаешь, если уж совсем на чистоту, я вообще не ждал от его крови такую тебя.
— Такую? — кажется, я впервые вот так спокойно смотрю в его глаза. Всегда пронзительный, сильный, пробирающий взгляд, при первом знакомстве, показавшийся мне маньячным, сейчас иной. Язык не повернется сказать добрый. Но другой. Совсем непривычный.
— Я хотел видеть тебя другой. Точнее было проще представлять тебя зажравшейся сукой. Хотя, объективная часть меня, чуйка, интуиция, в общем, как ни назови, говорили об обратном еще, когда я лично все о тебе шерстил, — шерстил он, твою мать! Ненавижу! — Чувствуешь чем пахнет?
— И чем же, обонятельный ты мой, — не скрывая сарказма выдаю я.
Стоп. Я действительно сказала мой? Сейчас? Поле всего услышанного? Да это даже в штуку звучит дико. Надеюсь, в этот момент он думал о чем угодно и пропустил мои слова. Нет, не пропустил. Вижу по взгляду. Дайте мне провалиться.
— Пахнет моим поражением. Но оно не означает твою победу, — продолжает, усмехнувшись в голос.
— Ты о чем вообще?
— Мы оба проиграли. Но это всего лишь маленький проигранный раунд на пути к большой победе.
Я не успеваю обдумать сказанное, как он протягивает ко мне руку и проводит пальцами по виску, а затем наклоняется и едва касается губами моей скулы.
— Так и знал, что надо было сначала целоваться. Ну, ладно. Ожидание подогревает интерес.
Я нахожусь в такой прострации, что не сразу соображаю, что Крапивин выходит из машины и открывает мне дверь.
Я выхожу из авто, и он тут же переводит взгляд на машину позади нас.
— Твои вещи привезли, — словно идиотку оповещает меня, передавая мне в руку сумку.
Сама не понимаю, что мне хочется сейчас сделать. То ли дать ему в морду, не думая о том, как правильно поставить большой палец, то ли топнуть ногой как истеричка, то ли просто заплакать как маленькая девочка. Меня штормит похлеще, чем двенадцать месяцев с ПМС.