Двухместная палата. Две тумбочки. Две кровати. Одна кровать чисто и аккуратно застелена. Другая — пуста, на ней нет и матраца. Тумбочка Серьмягина заставлена бутылками с соками, банками с компотом, фруктами и другой едой. В красивой домашней вазе стоят цветы. Другая тумбочка пуста. В открытую в коридор стеклянную дверь видны стоящие в углу высокие носилки, на которых лежит покойник. Тетя Дуся в кожаном переднике, резиновых перчатках и марлевой маске заканчивает дезинфекцию: моет стены, пылесосит. Входит Н и к о л а й Т и м о ф е е в и ч в богатом домашнем халате и А р к а д и й в выцветшей больничной пижаме. В руках А р к а д и я свернутая вместе с матрацем постель, книга, банка с каким-то жиром. Н и к о л а й Т и м о ф е е в и ч, помогая ему, несет больничную тарелку с двумя кусочками черного хлеба и ставит на пустую тумбочку. А р к а д и й начинает расстилать постель на новом месте, Н и к о л а й Т и м о ф е е в и ч после дезинфекции приводит в порядок свою тумбочку.
Тетя Дуся (перекрывая шум пылесоса). Он, что ли, теперича с тобой лежать будет?
Николай Тимофеевич. Он.
Тетя Дуся. Наплюють, понимаешь, надышать, нахаркають, а ты пылесось кажный день. (Остановив уборку.) Опять весь пол засорили. Ох, мушины, мушины! Я, когда девкой была, в свинарнике работала, там куды чише было, ей-ей. Беспременно подам заявленьице, шоб в женскую отделению перевели, а то прямо силов моих больше нетути. Только выметешь — глянь, обратно засорено! Нешто самому итить жаловаться?
Николай Тимофеевич (улыбается). Не надо, Дуся, никуда жаловаться. Убери — и весь сказ. Держи — вот тебе от нас с Аркадием. (Протягивает рублевку.)
Тетя Дуся (прячет рублевку). И впрямь за ведерком сходить, мусорочек прибрать. А вы бы на телевизор пошли. Дядяктив, молвили, счас кажуть. Агромадный — в две серии кряду. Все опосля полдника уже побегли. (Уходит.)
Николай Тимофеевич (смеется). Ох, тетя Дуся, тетя Дуся… Ну вот, Аркадий, и нет на этом свете Сидоренко. Был вчера Сидоренко, а сегодня взял и вышел. Только хлорная вонь осталась… Я, как он помер, Лидию Алексеевну попросил, чтобы тебя ко мне в палату перевела, больно на брата ты моего похож. В Белоруссии в начале войны погиб. Весь полк в окружение попал — живым никто не вышел. В двадцать шесть лет он уже полковником стал. Хо-о-роший был парень… Да и без того мы вроде бы с тобой как родственники — у нас с тобой по случаю болячки одинаковые, как под копирку сработаны, каверны-то в одних и тех же местах!
Аркадий (улыбается). Да, уж нам повезло, Николай Тимофеевич.
Николай Тимофеевич. Да… подвалило… (Ненадолго замолкает.) Вот у тебя, к примеру, какая РОЭ?
Аркадий. Роя какое? А бог их знает. Не спрашивал.
Николай Тимофеевич. Эх ты, в таком положении, а собственной РОЭ не интересуешься. Тридцать пять у тебя РОЭ на сегодняшний день. Я узнавал. И вот поди ж ты, и у меня как раз столько! А норма для мужчин от пяти до двенадцати. Ясно?
Аркадий. Да?
Николай Тимофеевич. Что «да»? Что «да»? Это ведь значит, что мы с тобой, Аркадий, на сегодняшний день как есть самые настоящие братья. Братья по анализу крови. Так?
Аркадий (смеется). Как будто так.
Николай Тимофеевич. А ты не смейся. Это, может, покрепче, поглубже будет, чем просто братья по крови. Вот я тебя и стану братом звать. Не возражаешь?
Аркадий (пожав плечами). А что ж…
Николай Тимофеевич. Ты, брат Аркадий, часом втихаря не куришь? Не балуешься?
Аркадий. Нет, мне как диагноз поставили, я тут же и бросил. Знаете, купил десять пачек «ВТ», раскрыл все пачки, разложил в комнате повсюду, на каждую коробку спички положил — так до сих пор десять открытых пачек в комнате и лежат!
Николай Тимофеевич. Небось как взглянешь на них — так курить до смерти скволыжит?
Аркадий. До смерти.
Николай Тимофеевич. Так зачем же ты себя мучил? Выкинул бы все с глаз долой — оно и полегчало бы!
Аркадий. А я себя не мучил. Мне, наоборот, так легче было. Гляну на раскрытую пачку, представляю, как достану сигарету, как спичкой чиркну, как затянусь, а сам и пальцем не пошевелю. И такое удовольствие, знаете, испытываю, что я человек, человек, сам себе хозяин, а не раб какой-то сушеной травы, прямо гордость за себя какая-то. Смешно, но приятно. Честное слово, гораздо большее удовольствие получал, чем если бы сигарету выкурил. Только ночью бывало приснится что затянулся — просыпаешься в холодном поту: эх ты, не удержался, слабак, сплоховал! А как поймешь, что спал, что все твои «ВТ» целехоньки, так и засмеешься от радости. Правда, пару раз я просыпался, а в руке и в самом деле пачка и спички — ухватил-таки, значит, не просыпаясь, и как умудрился-то! Чиркнуть только во сне не сумел. Так.