Алексей Никонорович. Ну все же нехорошо… ты могла бы выбросить этого зайца попозже, когда бы она о нем забыла. И потом лучше в мусоропровод или вынести на улицу…
Алла. Да не могла же я думать, что она станет рыться в мусорном ведре, к тому же эти дни я совсем замоталась. И потом, не развивай в ней этого донкихотства — в наши дни оно просто смертельно. Нечего ей доказывать, что ее зайка действительно дороже хрустальной вазы. Пусть с детства трезво знает цену вещам. Ну, будь!
Алексей Никонорович. Будь.
Алла. Ну и как же распалась ваша доморощенная коммуна?
Алексей Никонорович. Как распадается все на свете — со временем и постепенно. Если искать глубоко принципиальную причину, то она, по-видимому, заключалась в том, что наша организация была преждевременной, а если смотреть на дело чисто внешне, то виною всему окажутся женщины: наши ребята стали жениться один за другим. Сначала Юрка женился на Леночке, потом Левка на Татьяне, потом Женька на Полине. Ну и где же тут разместиться в двух комнатах, пришлось каждому искать комнату, а когда родились дети, то и квартиру. В общем, мы с Шуркой остались вдвоем. Но и наши потребности к тому времени возросли — я был уже зам. главного конструктора. а он зам. главного инженера. И мы приобрели на двоих «Победу». Это нас и сгубило. Нами стали интересоваться красивые женщины, и вот отбыл из коммуны и Шурка. Женился на Кате. Я остался в коммуне один. Вернее, я сам себе стал коммуной.
Алла. А машина?
Алексей Никонорович. Машина досталась ему.
Алла. Почему?
Алексей Никонорович. Так мы решили. Ведь у него была уже семья.
Алла. И он не отдал тебе денег?
Алексей Никонорович. Нет… То есть сначала не отдал, а потом отдал.
Алла. Когда?
Алексей Никонорович. Позже. Когда я был уже женат на тебе.
Алла. Когда? Я что-то не помню.
Алексей Никонорович. Да отдал, отдал, я у него попросил, я не хочу это вспоминать. Так вот, я остался сам для себя коммуной. Я тратил всю свою зарплату на подарки, я дарил подарки всем знакомым и полузнакомым, я дарил к Новому году, к Первому мая и даже к Пасхе. Я отыскивал в комиссионном каких-нибудь малайских божков из нефрита, смешные фигурки из янтаря, статуэтки Дон Кихотов, но больше всего я любил дарить орлов, деревянных орлов с размахом крыльев до полуметра. Я считал, что подарок должен быть бесполезным, и строго придерживался этого, хотя тратил на такие подарки все свои деньги.
Алла. А на что же ты жил?
Алексей Никонорович. Я заходил в любой дом, и меня сразу кормили. Ух, как меня кормили! Мне всегда все до смерти были рады и кормили как на убой. Ух, как мне все всегда были рады! Сам себе не верю, когда вспоминаю. Ну, будь.
Алла. Будь.
Алексей Никонорович. Ну вот. К пятидесяти годам я считаю, что я завершил свой марафон. Мы приобрели все, что мы хотели, и притом исключительно честным путем. Можно сказать в узком семейном кругу, что я счастлив, вполне удовлетворен и могу позволить себе паузу. Лично мне больше ничего не нужно: мы живем в Москве, у нас есть хорошая двухкомнатная квартира в доме высшей категории, с большой кухней, у нас есть наша голубая «лада», пусть не роскошная, но вполне сносная дача в сорока минутах езды от города на берегу реки и, наконец, у меня есть прекрасная серьезная дочь и любящая красивая молодая жена. Ты слышала, как сказал Колька: он просто волшебник, этот Леха Савченко, все, что он хочет, он может сделать; он может напоить нас всех газированной водой в жаркий день, когда все автоматы сломаны, а в ларьках продают только горячие пирожки, он может достать каждому из нас но пододеяльнику без очереди, он может жениться на самой красивой и ветреной девушке — мало того что сделать ее образцовой матерью и женой, но и сохранить ее во всей первозданной свежести и красоте.
Алла. Да, этот Колька пялился на меня весь вечер и нарезал мне фигурно апельсины и яблоки. Кошмар, до чего надоел. А что, я действительно ничего выглядела?
Алексей Никонорович. Ты выглядела великолепно. Все другие дамы от зависти свернулись, как кислое молоко на огне. Да, приятно сознавать, что тебе все-таки удалось обосноваться в этой жизни со своей семьей с кое-какими удобствами. А в Омске мы жили, если серьезно посмотреть, с точки зрения взрослого человека, то это просто страх вспомнить. Свинство какое-то. С женщинами по полгода не встречались, ночами подушки целовали взасос. Спали вповалку, ели в столовых какие-то кишки с жиром. Знаешь, по эту сторону Уральских гор едят внешние части домашнего скота — разные там филе, вырезки, а по ту — внутренние — вымя, ночки. В сорокаградусные морозы мы щеголяли в демисезонных драных пальтишках и в кепчонках, носки всегда воняли, летом в какие-то горы по жарище пешком забирались, спины рюкзаками натирали до волдырей.