Дина. Мать преподает фортепьяно, а ты играть не умеешь?
Кирилл. Да она меня в детстве учила, но я дальше детских пьес Чайковского не потянул. Знаешь, у него есть такой детский цикл: «Болезнь куклы», «Похороны куклы» и «Новая кукла»?
Дина. Нет.
Кирилл. Так вот я до «Новой куклы» уже не дошел. Сказал: не буду — и не стал. Мама до сих пор переживает.
Дина. А «Болезнь куклы» и «Похороны» — осилил?
Кирилл. «Болезнь» и «Похороны» — осилил.
Дина. Тогда сыграй «Похороны».
Кирилл. Да ну…
Дина. Ну сыграй, я прошу тебя.
Кирилл. Да я уже не помню… Я с детства не играл…
Дина. Я очень тебя прошу!..
Кирилл. Ну, если так… (Садится и играет.)
Дина. Как здорово! Как красиво! Как печально! Мне стало так грустно. Похороны куклы — ведь это похороны детства?
Кирилл. Да! Наверное, это похороны целого мира, который ты выдумал сам. Я никогда раньше об этом не думал. Ты здорово образно мыслишь.
Целуются.
Дина. Еще! Кирюха, ну, я прошу тебя! Давай хоть попробуем немного позаниматься! Еще…
Кирилл. Нет. Ведь я теперь знаю, кого ты любишь больше всех на свете!
Дина. Интересно — кого?
Кирилл. Дела! Ладно. Запомним. И — начнем. (Бросает ей свою книгу.) Садись сюда.
Д и н а бросает ему свою книгу, он ловит, они садятся рядом, раскрывают книги и молча читают. Пауза.
Дина. Строгая у тебя мать?
Кирилл. Нет, просто когда отец уехал к своей фронтовой семье, она вдруг опрокинула на меня весь свой мир.
Дина. А отец?
Кирилл. Навещает нас иногда. До сих пор приходит по праздникам с новым пластмассовым танком под мышкой. Смотри, сколько набралось на шкафу.
Дина. Целая танковая дивизия. А почему мы о твоих родителях никогда не говорили?
Кирилл. Потому что мы — это мы, а родители — это родители.
Дина. А почему ты за два года ни разу не пригласил меня к себе? Боишься?
Кирилл. Боюсь.
Дина. Матери?
Кирилл. Себя.
Дина. А вот и нет. Я знаю, что ты боишься матери.
Кирилл. Ну раз ты говоришь, что знаешь, значит, так оно и есть.
Дина. А почему ты ее боишься?
Кирилл. Не боюсь. Она очень хорошая. Только ей трудно. Ей сорок пять лет, отец ушел от нас девять лет назад, и за это время я не видел с нею ни одного мужчины. Она слишком долго была одна. Всю войну. И потом, и сейчас она очень боится остаться одна. И еще она до смерти боится, что я влюблюсь в какую-нибудь плохую девушку и заброшу ко всем чертям институт. Она верит в мое великое будущее. И я боюсь, как бы она нечаянно не сказала бы тебе что-нибудь, что говорить не нужно, и тогда нам трудно будет потом привыкнуть жить втроем.
Дина. Трусишка!
Кирилл. Замолчи!
Дина. Нет, буду! Трусишка! Маленький маменькин трусишка!
Кирилл. Сейчас же замолчи, а то…
Дина. А то?..
Кирилл. А то сама увидишь, что будет!
Ловит и целует ее.
Дина. Еще! Ты что, совсем про Деда забыл? Еще…
Кирилл. Ах, опять этот Дед! Ладно. Опять запомним. Я больше не буду, вот увидишь. Давай зубрить во славу твоего возлюбленного Деда! Но ты еще об этом пожалеешь. Я знаю.
Двигает шкаф.
Дина. Ты что, решил задавить меня шкафом?
Кирилл. Так будет лучше. Давай-ка, садись на диван по эту сторону шкафа, а я — по эту. Читай первую часть раздела. Я — вторую. Потом каждый расскажет свою часть и — полный порядок. Идет?
Дина. Идет.
Пауза. Молча читают.
Дина. Вот теперь твоя мать бы нас похвалила. Правда, Кирюха, пай-мальчик, маменькин сыночек?
Кирилл. Да замолчи же ты наконец!
Бросает книгу, бежит, целует ее.
Дина. Еще, Кирюха, Кирюшенька! Дед завтра влепит и тебе «неуд», он на зачетах ведь зверь, ты знаешь! Что ты скажешь тогда своей мамочке? А? Повышенный стипендиат? Еще!
Кирилл. Ну и пусть! (Целуются.) А почему ты не закрываешь глаза, когда целуешься?
Дина. А надо закрывать?
Кирилл. Все закрывают.
Дина. Откуда ты знаешь?
Кирилл. Рассказывали…
Дина. А я хочу видеть твое лицо, когда ты меня целуешь. Нельзя?
Кирилл. Можно. Ну и какое у меня лицо, когда я тебя целую?