Дина. Опять Бойко! Дался тебе этот Бойко?
Кирилл. А скажешь, он тебя вчера не провожал?
Дина. Нет.
Кирилл. Но я же видел своими глазами! Ты мне всегда так врешь?
Дина. Я тебе никогда не вру. Он меня не провожал. Просто он живет со мной на одной улице. У сестры.
Кирилл. А сама только что говорила, что вообще не знаешь, живет ли Бойко на свете! Откуда ты знаешь, на какой улице он живет у сестры?
Дина. Он мне сам показывал свой дом.
Кирилл. Зачем?
Дина. Что — зачем?
Кирилл. Зачем он тебе показывал свой дом?
Дина. А я почем знаю?
Кирилл. Ты целовалась с ним?
Дина. Зачем?
Кирилл. Что — зачем?
Дина. Зачем мне с ним целоваться?
Кирилл. А зачем вообще целуются? Зачем ты со мной целуешься?
Дина. С тобой я целуюсь, чтобы дома качались.
Кирилл. А с ним?
Дина. Ты ненормальный.
Кирилл. А вообще скажи наконец, ты до меня с кем-нибудь целовалась?
Дина (поспешно). Нет.
Кирилл. Только — честно!
Дина. Честно? Тогда — да.
Кирилл. Когда?
Дина. В восьмом классе.
Кирилл. С кем?
Дина. С одним девятиклассником. Славой, из параллельной мужской школы. Он приходил в нашу школу на вечера, и мы с ним сразу молча выходили из зала, спускались по центральной лестнице, не глядя друг на друга, в гардероб и, пока все танцевали в физкультурном зале, целовались там в темноте среди чужих пальто.
Кирилл. Сколько?
Дина. Что — сколько?
Кирилл. Сколько раз ты с ним целовалась?
Дина. Я сначала считала каждый поцелуй, даже записывала — ставила палочки на обложке учебника истории, а потом, когда вышло сто двадцать пять, мне стало стыдно: выходило что-то слишком много для восьмого класса, и я перестала…
Кирилл. Целоваться?
Дина. Нет, считать. Так что точно не знаю.
Кирилл. Так. А что было потом?
Дина. Потом он догадался, что я учусь в восьмом классе. А я ему говорила, что в девятом. А однажды проговорилась, что не выучила анатомию, ну он и догадался и стал танцевать с толстой десятиклассницей, а в гардероб не приходил, и я стояла там одна, в темноте среди чужих пальто, и плакала, пока все танцевали. А потом у кого-то что-то в гардеробе пропало, и тогда подумали, что я хожу туда, чтобы лазить по карманам, и меня чуть не исключили из комсомола. И я потом уже не могла больше ходить в гардероб, и так моя первая любовь постепенно совсем прошла.
Кирилл. И больше ни с кем не целовалась?
Дина. Больше ни с кем. А ты?
Кирилл. И я больше ни с кем.
Дина. Кроме как?
Кирилл. Кроме как с тобой.
Дина. Честное слово?
Кирилл. Допустим, что да.
Дина. Почему — «допустим»? Да или нет?
Кирилл. Ну, да.
Дина. Почему «ну»?
Кирилл. Да.
Дина. То-то.
Кирилл. Хватит допросов. Знаешь, мне кажется, что для своих лет ты очень мало все-таки целовалась, и с этой минуты я берусь восполнить этот пробел.
Целуются.
Дина. Еще! Завтра я получу первый «неуд» после того, как ты взял меня на буксир, вот увидишь! Еще!
Кирилл. Только десять раз тебя поцелую, а потом будем снова зубрить.
Целуются.
Дина. Еще! Уйди за шкаф. Ну, пожалуйста, уйди! Я тебя укушу! Еще!
Кирилл. Не укусишь. Я знаю. Ты сейчас добрая. У тебя глаза сейчас черные и большие. Выходит совсем смешно — ты сама знаешь про себя меньше, чем я. И это просто чудо, как мне нравится. Слушай. У тебя глаза бывают то светлые и узкие, то большие и совсем черные. Раньше, два года назад, когда я видел тебя только издали, это казалось мне чудом. А теперь я понял — это из-за зрачков. У тебя удивительно быстро сужаются и расширяются зрачки. От этого твои глаза и бывают то черными и большими, то узкими и светлыми. Узкими и светлыми они становятся, когда ты злишься. А сейчас они большие и черные. А это значит, что ты меня не укусишь.
Целует ее.
Дина. Еще! Кирюха, Кирюшенька, ну что же нам делать? Я ведь еще ничего не знаю, совсем-совсем ничего! Еще…
Кирилл. Нет! Хватит. Давай-ка опять почитай мне вслух. Классификация издержек обращения при социализме очень отрезвляет. Вот увидишь.