Дина. Ты так распахнул передо мной эту пыльную дверь, как, наверное, потом, когда станешь академиком, будешь распахивать роскошные двери с раззолоченными ручками перед шикарными женщинами, которых будешь тогда знать.
Кирилл (смеется). Я никого не буду тогда знать, кроме тебя. А ты шагнула в этот темный подъезд так, будто именно здесь наша собственная огромная квартира со стрельчатыми окнами и лесенкой в сад.
Д и н а засмеялась, еще раз шагнула в подъезд и вдруг вскрикнула и побежала. К и р и л л за нею. Из подъезда, застегивая брюки, вышел пьяный. Они бегут, потом снова идут, взявшись за руки. Навстречу и мимо них идут люди. Возле другого подъезда они опять остановились. К и р и л л пропускает Д и н у вперед.
Кирилл. Прошу вас.
Д и н а шагнула и снова вскрикнула, всхлипнула и побежала — из подъезда одна за другой выбежали две тощие кошки. Д и н а бежит, К и р и л л за нею, догнал ее, взял за руку, тяжело дышит.
Кирилл. Повторяю, если тебе нравится, чтобы я весь вечер бегал за тобою буквально, пожалуйста, только, если можешь, не так быстро.
Дина. Мне надоело!
Кирилл. Ого! Глаза у тебя узкие, как у китайца, и совсем белые. Fortissimo. После fortissimo всегда наступает pianissimo. Я знаю. Говори, ну говори наконец все до конца!
Дина. Мне надоело. Мне надоело целоваться в вонючих подъездах и все время оглядываться, будто я делаю что-то стыдное! Мне надоело выслушивать мерзкие советы, которые, когда мы целуемся, дают проходящие по лестнице мужчины! Мне надоело слушать, как, пока мы целуемся, кто-то заходит и мочится внизу в подъезде! Мне надоело всегда выглядеть беременной, потому что у меня нет зимнего пальто и, чтобы гулять с тобой зимой по улицам, я наворачиваю под пальто по три тетиных вязаных платка, потому что я очень боюсь простудиться, потому что если я простужусь, то опять не смогу целоваться с тобой так долго! Мне надоело возиться в ванной со своей одеждой, на которую в этих проклятых подъездах налипает что-то такое, чего не отодрать никакими силами, и мне надоело слушать бесконечные тетины «увы — ха-ха» и шуточки над моей одеждой: «Ты что, по чердакам в ней лазаешь?» И мне надоело молчать! И уж если я скажу, то скажу все — да! да! да! Я лажу по чердакам, как ободранная мартовская шелудивая кошка! Потому что, не по метрике, а на самом деле, мне, может быть, уже в этом году будет даже двадцать четыре года! Я почти старая дева! А в старые времена я давно бы ею считалась! А мне негде любить и быть любимой! Мне надоело видеть наш свадебный день во сне! И я не хочу, чтобы это произошло со мной, как с крысой в подъезде или как с ежихой в лесу. А мне, конечно, ответят — потерпи, подожди, у тебя все еще будет, а я им отвечу — вы захотели есть с первого дня, как родились?! А если бы вас попросили подождать недельку-другую, разве от вас бы что-нибудь зависело?
Она быстро пошла от К и р и л л а, К и р и л л догнал, пошел рядом.
Кирилл. Ты у меня умница, ты все понимаешь.
Дина. Нет.
Кирилл. Отчего у тебя покраснело ухо?
Дина. Не знаю.
Кирилл. Если бы ты не была умницей, то не могла бы так сказать.
Дина. Ну и что? От этого ничего не зависит.
Кирилл. Зависит.
Дина. Что?
Кирилл. Моя любовь. (Д и н а остановилась.) У тебя красные оба уха. Я никогда не видел, чтобы кто-нибудь так покраснел одними ушами, чтобы лицо оставалось белым, а уши красные.
Дина. У тебя нет…
Кирилл. Что? Говори.
Дина. Нет.
Кирилл. Говори.
Дина. Нет.
Кирилл. Говори.
Дина. Нет. В общем… куда бы… к кому бы можно было бы сегодня… пусть на ночь..
Кирилл. Нет! Ни за что! Они решат, что и с тобой так же можно.
Дина. Я им все объясню.
Кирилл. Им ничего нельзя объяснить. Они верят всему только на ощупь. В тех домах, куда, я знаю, можно зайти запросто вдвоем, бывают только определенные женщины.
Дина. Откуда ты знаешь?
Кирилл. Эта улица наша. Она до сих пор освещена солнцем и совершенно безлюдна. (Смеясь напевает.) «На нашей улице стоим сейчас с тобой, на нашей улице, от солнца золотой…»