— Называй меня папой, — сказал однажды дядя Коля.
— Называй его папой, — радостно повторила мама.
И Кеша стал называть нового дядю «папой дядей Колей».
— Он тебе папа? — спросила на лестнице Зинка.
— Папа, — ответил, помолчав, Кеша.
— И дядя? — прищурив глаз, спросила Зинка.
— И дядя, — снова подумав, ответил Кеша.
— Мама говорит, что такого в жизни не может быть. И что лучше тебе не браться кого-нибудь называть папой.
— «Мама говорит», «мама говорит»! Без тебя все знаю, — ответил Кеша и побежал от Зинки, будто торопился.
Однажды на большой перемене к нему подошел рыжий восьмиклассник Блинов, которого в школе прозвали Масленица.
— В воскресенье ты с кем шел в магазин?
— С папой дядей Колей, — испугался Кеша.
Масленица слыл в школе самым большим хулиганом и чемпионом по боксу. На пустыре его все боялись и уважали.
— А фамилия его Бурков?
— Бурков, — ответил Кеша, пятясь к ребятам, которые вдали стали собираться в кружок.
— А он тебе кто?
Кеша задумался и сказал:
— Папа.
— Скажи своему папе, — сказал Масленица, — вернее, скажи Николаю Алексеевичу Буркову, что один его поклонник просит у него автограф. Принесешь автограф — я тебя боксу научу, — и дал толстую тетрадь Кеше. — На обложке пускай распишется. Договорились?
— Мама, а у меня есть папа? — спросил однажды Кеша.
— Есть, конечно, как и у всех. Только ты ведь знаешь, была война…
— Знаю.
— И он геройски погиб. И пропал без вести.
— А какой он был? — Кеша взял низенькую скамеечку и пододвинул к дивану.
Мама села на диван с ногами. Разговор будет длинный, они знали, — разговор был не в первый раз.
— Храбрый.
— Как кто?
— Как самый храбрый человек на свете.
— Как вождь?
— Как вождь.
— А какой он был?
— Умный.
— Как кто?
— Как самый умный человек на свете.
— Как Пифагор?
— Как Пифагор.
«Врет он, ребята, — сказал как-то Прыгунов, — такой человек не мог бы пропасть без вести. Такого человека бы обязательно нашли».
— А ты не дерись, такие люди-то и пропадают, — сказала мама, когда снова пришла из школы, отвернувшись, шмыгнула носом.
— А как ты с ним встретилась? — спрашивает Кеша, опять подвигая скамеечку к дивану, на котором сидит мама.
— Я играла свой сольный концерт в большом зале. Было много, много людей в зале, и на сцене горели свечи, и я играла Шопена, свечи освещали стоящего на сцене Шопена…
— Живого?
— Нет, конечно, его стоящий на сцене портрет. И мне казалось, что портрет смотрит на меня ласково, да так и должно было быть, потому что в тот вечер я удивительно понимала все, что он понимал, и, казалось, не играла, а писала на рояле его волшебную музыку. Когда я кончила играть, началась буря аплодисментов, таких аплодисментов я не слышала больше нигде — ни на собраниях, ни в театрах, ни на знаменитых гастролях, ни даже на футболе. Все хлопали и кричали: «Браво!» Но вот зал опустел, погасили в зале и на сцене свечи, казалось, и портрет Шопена закрыл глаза, чтобы заснуть. Но мне не хотелось уходить, я боялась, что все кончилось навсегда. Я ведь еще не знала, глупая, что в жизни все должно кончаться, чтобы начиналось новое, еще лучшее. — Мама вздохнула и добавила: — Лучшее в этот вечер было еще впереди. Была зима, я надела шубу и вышла на улицу — у входа толпились поклонники с цветами и машинами, но мне никого не хотелось видеть, и я пошла одна. Я шла и шла и вспоминала звуки, которые еще жили в моей душе. «Простите, — услышала я за собой мужской голос такой красоты, словно басовый аккорд, тихий и суровый. — Простите, что я пошел за вами, но я иду и все еще слушаю музыку. Как прекрасно и глубоко вы чувствуете, еще более красиво и глубоко, чем Шопен. Вы великая пианистка», — и он при лунном свете протянул мне огромный букет нарциссов, прекрасных весенних цветов, которые, поверишь ли, ничуть не замерзли. Я подумала, что он волшебник, как в сказке «Двенадцать месяцев», знаешь, он и дальше дарил всем волшебство…
— Как вождь?
— Как в сказке «Двенадцать месяцев».
— А потом что было?
— А потом он любил меня, как никто никого никогда не любил.