Но наконец он все-таки сказал последнее «данет», положил трубку и посмотрел на Шурика не очень-то весело.
— Пап! — сказал Шурик. — Мы ведь и Вовку возьмем, правда?
— А как же! — сразу сказал Шурикин папа. — Обязательно возьмем. Куда?
— Ну… в воскресе-енье… — сказал Шурик.
— Еще бы! — сказал Шурикин папа. — Непременно возьмем. Куда?
— На лыжах!! — закричали Шурик и Вовка разом.
— На лы-ы-жах… — сказал Шурикин папа и медленно погладил себя по голове. — Ах да… Отчего же не взять — возьмем. А лыжи у него есть?
Вовка посмотрел на Шурика и тихо сказал:
— Не-а…
Шурик посмотрел на Вовку, потом на отца и громко сказал:
— Не-а!
Шурикин папа посмотрел на часы, сказал:
— Неважно, напрокат возьмем, — и вышел из комнаты.
— Напрокат — не то, — сразу сказал Шурик.
Вовка помолчал. Потом сказал:
— Не то напрокат. Совсем не то напрокат.
— Знаешь, что я тебе скажу? — закричал Шурик. — Скажи своей маме, пусть тебе к воскресенью лыжи купит!
— Легко сказать «пусть купит», — рассуждал Вовка, съезжая по перилам на животе. — Легко сказать «пусть»! А как сказать?
— Мам! — сказал Вовка и положил в пустую тарелку вилку, ложку и корочку хлеба. — Давай я тарелку вымою!
— Нечего! — сказала Вовкина мать. — Уроки садись учи.
— Уже! — закричал Вовка. — Я на продленке все уроки сделал! — Потому закричал, что подумал, что вот уж сейчас его мать здорово обрадуется.
Но Вовкина мать совсем не обрадовалась, а только сказала.
— Назавтра выучил — на послезавтра учи!
И в этот раз Вовка не стал матери объяснять, что на послезавтра уроков еще не задавали. Он раскрыл «Родную речь» там, где они еще не проходили, где было про март месяц написано, — он эту страницу еще первого сентября заметил, когда все новые учебники, которые ему без всяких денег в школе выдали, рассматривал. То есть, конечно, не ему одному новые учебники бесплатно выдали, а и Шурику, и всему классу, только Вовка, наверное, больше, чем другие, этому обрадовался, потому так обрадовался, что его, Вовкина, мать очень рада была — поцеловала его два раза даже. В обе щеки. Раскрыл Вовка «Родную речь» на странице, где уже про март говорилось, придвинул свой стул поближе к тому месту, где мать со стола грязную посуду собирала, и прочел очень громко, с добрым выражением:
А про себя в это же самое время подумал: «Не купит мне никто никаких лыж. Зуб даю, что даже еще не шатается, — никто никаких лыж мне не купит». И после этих стихов Вовкина мать так и не улыбнулась, Вовка громко вздохнул, закрыл «Родную речь» и сказал совсем тихо:
— Мам! Хочешь пол с порошком вымою?
— Да будет тебе болтать! — рассердилась мать. — Уроки сиди учи! — И ушла с грязной посудой на кухню.
«Два зуба, что не шатаются, даю — никто мне никаких лыж не купит», — подумал Вовка, а когда мать вошла в комнату, крепко-накрепко зажмурил глаза, чтобы не увидеть случайно материнского лица, и заорал изо всей силы:
— Мамакупимнелыжимамакупимнелыжимамакупимнелыжи… — и так без передышки.
Замолчать Вовке пришлось, конечно. Как раз тогда и замолчал, когда мать взяла со стола ложку и хлопнула ею Вовку по лбу. Не так-то уж больно, но все-таки хлопнула. И тут уж — хочешь не хочешь — пришлось замолчать. И удивиться. Потому что мать ругать Вовку не стала, а только тихо спросила:
— А «Москвич» всамделишный тебе не купить?
Вовка очень обрадовался, засмеялся и ударил в ладоши, и уже чуть было не закричал, что «Москвич» всамделишный еще как было бы здорово и даже хорошо купить, что «Москвич» всамделишный, по его, по-Вовкиному, получше новых самлучших лыж, наверное, будет! — да почему-то не закричал. И хорошо, что не закричал. Потому что после своих слов мать подождала немного, потом улыбнулась, как девчонка, очень ехидно и до самой ночи не сказала больше ни слова. А когда перед самым сном пили сладкий чай с баранками, мать сказала: