Тринадцать
Дори, Майк и я сидели в подвале и проводили спиритический сеанс, пытаясь вызвать каких-то духов, да-да, и Майк сказал, что все равно все это чушь собачья, и ушел в свою комнату звонить Эрин Макдугал, чтобы, ну знаете, заботу проявить, и мы остались вдвоем с Дори, и наши руки касались маленькой белой стрелки, двигая ее от края к краю доски со всякими буквами и цифрами, и словами, и разной такой ерундой, мы оба хихикали и смеялись, и я спросил: «А тебе когда-нибудь удавалось вызвать привидение?», потому что это была ее доска, и она сказала: «Да, мы с Дженни Элвуд постоянно этим занимаемся», и я сказал: «А вы, подруги, уверены, что не сами двигали стрелку?», и она сказала: «Конечно, уверены», и мы продолжали двигать стрелку туда-сюда, пока она вдруг не остановилась сама по себе, отказываясь поддаваться нашим рукам, и я не понял, удерживала ли ее Дори или все-таки нет, но Дори спросила: «Дух, ты пытаешься с нами связаться?», и стрелка встала на «да», и тогда она сказала: «Ты добрый дух или злой?», и стрелка прошлась по буквам Д-О-П-Р-Ы-Й, и Дори сказала: «Может быть, это маленький мальчик или что-то в этом роде, поэтому не умеет писать правильно», и я сказал: «Да, может быть», и тогда она спросила: «Ты ребенок?», и стрелка сразу направилась к «нет», и Дори спросила: «Как ты умер?», и буквы были Б-О-Л-Е-Н, и мы с Дори посмотрели друг на друга удивленно, и я попытался остановить движение стрелки, но она и вправду двигалась, и я сказал: «Правда ли, что я по настоящему, искренне нравлюсь Дори?», и Дори посмотрела на меня и улыбнулась, будто удивившись тому, что я спросил об этом, и вот так просто стрелка медленно скользнула к «да».
Четырнадцать
Перед началом уроков я стоял на коленях у своего шкафчика, перебирая запиханное туда барахло, в поисках тетрадок по религиоведению и по химии, как будто в тумане, думая только о Дори — ее волосах, ее руках, ее лице — и напевая эту песню, которую всегда пела она сама, «Перемены» Дэвида Боуи, не зная даже толком слов, кроме «Пере-пере-пере-мены, обернись и встреть…» — я не знал, что там дальше, и просто пел «повернись и встреть свой день», потому что было типа самое начало хренова школьного дня, хотя позже я выяснил, что строчка звучала как «повернись и чудо встреть», что тоже вполне бы подошло, знай я об этом заранее. Я стоял на коленях, вороша горы домашних заданий, тетрадок, проваленных тестов, каких-то листков, исписанных названиями моих музыкальных групп, одновременно с этим пытаясь завязать свой черный галстук, и тут боковым зрением заметил Джона Макданну, его большое, квадратное, белесое лицо, его непропорциональное тело, продвигающееся по коридору по направлению ко мне, все увеличиваясь в размерах, и прежде чем я понял, что происходит, я почувствовал, как об меня стукнулось куриное яйцо. Я сразу понял, что это, чувство было в точности таким же, как тогда: странный резкий ожог от скорлупы, стекающая по шее вонючая липкость, комки желтоватой слизи на белой рубашке и черных штанах, слипшаяся белая масса, застывающая в волосах. Я посмотрел ему в глаза, когда он уходил, а он засмеялся смехом гиены, кивая двум своим приятелям, и в голове моей все вдруг встало на свои места. Тот первый раз не был случайностью, вовсе нет. Он выбрал меня, зная, кто я такой, или хотя бы как я выгляжу, — зная, что я легкая мать ее мишень, слюнтяй, слабак, который ни за что не даст отпор. И во всей этой истории именно осознание этого причинило мне боль.
Пятнадцать
В комнате Дори после уроков я лежал в ее постели, читая, и ее мама была еще на работе (она работала в регистратуре больницы), и я был без ботинок, и Дори тоже, и я читал эту тупую книжку про серийных убийц для своего проекта по истории, и она стала возить своей босой ногой по моей, и я притворился, что меня не волнует, и тогда она сняла рубашку и поцеловала меня в шею, и я продолжал читать, и она зарычала, она всегда так делала, и она потерлась об меня, и расстегнула мне штаны, а я продолжал читать, и она засунула руку мне в ширинку, и ее пальцы на моем члене, в моих штанах, и я стал возбуждаться, и не знал, что делать, и продолжал читать, и почувствовал, как ее рука взяла его целиком, и Дори прокричала: «Поторопись, Ромео, мама будет дома через секунду!» и она полезла под кровать за резинкой и мы стали делать это и книжка про серийных убийц упала с кровати и приземлилась на пол и до чертиков нас напугала, и я вскочил с постели, и мы догадались, что это просто книжка упала, и рассмеялись, и было так хорошо, и перед тем, как мы начали снова, я сказал ей: «Как хорошо».
…Будучи мальчиком, Пи Ви Гаскинс увидел на ярмарке, как кобра убивает живую крысу. По его собственному признанию, тогда он впервые почувствовал привлекательность насилия. Названный позже самым жестоким убийцей Америки, Пи Ви провел большую часть своей жизни в тюрьме. В 1969 году, после освобождения из заключения, куда он попал за убийство соседа. Пи Ви совершил беспрецедентное количество убийств. Он различал «курортные убийства», жертв которых он находил, разъезжая по дорогам Америки, убивая их исключительно для удовольствия, и «серьезные убийства», жертв которых он убивал по вполне определенным причинам. Его жертв обычно находили на прибрежных шоссе, куда он отправлялся раз в месяц, в попытке заглушить свое ужасное чувство «отчужденности»…