Вот когда подобранных нами по дорогам и возвращённых обратно в строй бронекавалеристов, бросившихся в лобовую атаку на немецкую артиллерийскую батарею, уничтожили, тогда ефрейтора и взяли в плен. Взяли в том самом фольверке, где они всей ротой встали на ночёвку. И, понятно дело, пленили не его одного.
После не сильно продолжительного артналёта, приведшего к возгоранию и последующим взрывам бензовозов, державшие оборону в фольверке снабженцы были вынуждены срочно бежать, куда глаза глядят, чтобы самим не превратиться в пепел.
Уйти одной монолитной группой, отстреливаясь от противника, они не смогли, так как командование оказалось полностью нарушено, и потому немецкие кавалеристы их быстренько нагнали в голых-то полях и кого посекли насмерть, а кого пленили.
После этого два десятка выживших нижних чинов погнали пешим ходом в очередной фольверк, где уже квартировали сами немцы. Мою же бессознательную тушку привезли сюда пятью часами позже с капитально перебинтованной окровавленными бинтами головой и жестами приказали ефрейтору присматривать за офицером — то бишь за мной, болезным.
И на этом всё!
Ни что творилось у всех прочих подразделений нашего батальона, ни что случилось с моими непосредственными сослуживцами из эвакуационного взвода, Бирюков не знал. На все вопросы лишь пожимал плечами и бубнил о собственном неведении. Других-то пленных тут не наблюдалось вовсе. Что с одной стороны сильно радовало — ибо прочий наш народ вполне себе мог успешно отбиться. С другой же стороны изрядно печалило то, что для некоего прапорщика Яковлева война, блин, началась вот так совсем хреново. По-другому и не скажешь, даже если сделать скидку самому себе.
На этой невесёлой мысли мои физические силы совершенно иссякли, отчего я вновь уплыл в спасительное бессознательное бытие.
Следующее же моё пробуждение оказалось гораздо менее приятным в плане физического комфорта, которого не ощущалось вовсе. Ощущался только дискомфорт. Даже по сравнению с былым сараем!
А всё дело обстояло в том, что телега, на которой немцы транспортировали мою не ходячую тушку, сперва начала сильно дёргаться и покачиваться, скрипя при этом совершенно безбожно, а после вовсе получила сильный удар в борт и под треск этого самого борта улетела куда-то с дороги. Во всяком случае, я именно так прочувствовал всем своим телом последние минуты её существования.
Да! Следовало добавить, что всё это происходило под какофонию грохота массовой ружейно-пулемётной стрельбы, испуганного ржания десятков коней и сыпавшихся со всех сторон проклятий с матюгами.
Виной же всему происходящему было истинное чудо! Прямо как в пока ещё не существующих американских вестернах, из-за холма в последний миг появилась кавалерия. Своя! Та самая, что «броневая».
Как мне впоследствии в красках и деталях поведал ефрейтор Бирюков, со стороны всё это действие выглядело более чем эпично. Казалось бы, в одну минуту никого в округе нет, как того суслика, что всегда за нами всеми наблюдает, оставаясь незамеченным, и тут вдруг, хоп, и резко вырастают, словно из-под земли, этакие приземистые стальные жуки, несущиеся сбоку совершенно неконтролируемой волной на немецкую колонну.
Вот так мне вышло побыть военнопленным на протяжении почти полутора суток. Что в условиях боевых действий в Восточной Пруссии, как оказалось, стало едва ли не нормой для многих.
То наши брали немцев в плен тысячами, то следующие немцы успешно разбивали наши части, освобождая своих пленных и пленяя тысячи русских солдат. А через день-другой, уже этих новых немцев догоняют и громят свежие силы русских войск, тем самым переворачивая статусы солдат и офицеров противостоящих сторон с ног на голову.
Мне даже после вышло в госпитале полежать с одним пехотным офицером, успевшим дважды попасть в плен всего за неделю боёв и в результате оказавшегося всё же на свободе.
Вот как оно бывает на войне! А потому на ней ни от чего не зарекайся.
Для вашего же покорного слуги боевые действия покуда подошли к концу, поскольку по черепушке мне прилетело очень знатно. Голова, конечно, кость и болеть теоретически не может, но вот трескаться вполне способна. Кость ведь! Что с неё ещё возьмёшь! Вот я и заработал себе трещины в бедовой черепушке.
И нет, тот самый удар, что я почувствовал последним, сидя в танке, был не от поражения вражеской пулей, а от хлопнувшегося мне на макушку бронелюка. Который мог бы меня вовсе пришибить, если бы не смягчивший удар танковый шлем — тоже привнесённый мною в обиход военных.
Какой-то неизвестный немец всадил пулю чётко в стопор, удерживающий люк в открытом состоянии, и тот не замедлил закрыться гравитационным способом — то есть просто захлопнулся под своим собственным немалым весом. Хорошо, что в тот момент моя рука с пистолетом была убрана внутрь танка, иначе в ней все кости могло бы раздробить. А собирать костяшки обратно в одно целое ныне, вроде, не умели.