При этом я не стал делать акцент на том, что самолётов-истребителей у нас покуда кот наплакал. И большей частью все они оказались сосредоточены на охране неба Царского села, Кронштадта и столицы от налётов германских дирижаблей, которые уже пробовали бомбить наш флот на местах его стоянок. Всё же до начала войны никто не предполагал, что подобный класс аэроплана понадобится вскоре.
Поправочка! Никто, кроме меня! Именно поэтому я сейчас знал, что их совсем немного штук пока собрали, поскольку и производили данные машины на нашей кузовной фабрике.
Легковые автомобили с началом войны мы вовсе перестали собирать на конвейере, переключившись лишь на армейские 1,5-тонные грузовики. А тем мы стали делать простейшие открытые кабины с откидной брезентовой крышей, как то заказчик пожелал. Вот и высвободились изрядные мощности с рабочими руками у наших специалистов по работе с древесиной да листовым металлом.
Проект же лёгкой, маневренной одноместной крылатой боевой машины я тем же Сикорскому[1] и Григоровичу[2] на конкурсной основе заказал прям сразу, как родился наш мощный авиационный двигатель.
Конструкторов авиационных из числа энтузиастов к тому времени в России также имелось уже много. Но я обратился, так сказать, к успевшим получить признание общественности мэтрам. К обоим сразу. Чтоб наверняка. Плюс описал им все свои хотелки и идеи в плане самолётов.
Как результат, Игорь Иванович Сикорский выиграл конкурс истребителей, создав на 8 лет пораньше аналог советского истребителя И-2, конструкции, вот смех-то, Григоровича. Тогда как Григорович, после продолжительной со мной беседы, в итоге выдал на гора аналог американского палубного разведчика, бомбардировщика и торпедоносца Douglas DT-2, о существовании когда-либо которого я был ни сном, ни духом. Просто так совпало. Что называется, конструкторская мысль на то, блин, и конструкторская, чтобы делать правильно. А если правильно, то и похоже с чем-то ранее существовавшим в прошлом моего былого мира.
Вот этот самый аналог Douglas DT-2, носивший у нас наименование Г-3СР, то есть сухопутный разведчик Григоровича нумер 3, и должен был вскоре вознести меня в небеса. Как ни божился я в обратном своему папа́ когда-то, пришла пора нарушить это обещание.
Так за разговорами о всяческих технических новинках да премудростях мы и добрались до полевого аэродрома, который своим видом быстро поумерил мой былой запал. Точнее пыл мой поумерил вид находившихся на нём аэропланов. Или же, скорее, их останков.
— А это чего это с ними, — очень невежливо ткнув пальцем в сторону ближайшей к нам машины, покосился я вопросительно в сторону Бориса Мейера.
— Стреляли, — столь безразлично и даже как-то буднично произнёс тот в ответ, что я едва не прослезился от накативших сентиментальных воспоминаний о «Белом солнце пустыни».
— Стреляли? — не став скрывать своего изумления и интереса, я подошёл к ещё одной летающей машине и спокойно просунул свою руку в пробоину, имевшуюся у её нижнего крыла. — Это чем же тут по вам стреляли?
— Да там сидельцы эти крепостные из всего по нам стреляют, что только могут в небеса задрать, — махнул рукой сопровождающий меня лётчик куда-то в сторону Перемышля. — И из винтовок, и из пулемётов, и из пушек садят, не жалея, ни снарядов, ни патронов. Мы в ноябре за три десятка вылетов, три аэроплана потеряли. И в этом месяце уже два пришлось списать, как вовсе не подлежащие восстановлению. Плюс этот вот подбили, — кивнул он головой на осматриваемую мною машину. — У нас теперь всего 2 аэроплана от всего отряда в эксплуатации осталось.
Вот вообще не поднял мне настроение Борис, описывая, как по ним австрийцы лупят, что охотники по уткам. Ни разу ни секунды так-то не мечтал опробовать свинец горячий собственным седалищем. А потому жим-жим слегка начал играть, от предвкушения такого-то полёта.
— Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя Твоё; да приидет Царствие Твоё; да будет воля Твоя и на земле, как на небе, — сжавшись от ужаса в кабине хвостового стрелка и совершенно позабыв о прежде терзавшем меня невероятно холодном и кусачем встречном потоке морозного воздуха, читал я в который уже раз молитву. — Йоп! — Да, иногда прерывая её вовсе неподходящими восклицаниями. Зачастую даже матерными. А виной всему было то, что военный лётчик не соврал ни грамма.
Стоило нашему аэроплану только-только появиться над западными укреплениями внешнего кольца обороны крепости, которые я и собирался рассмотреть в бинокль, да зарисовать себе карандашом на заботливо подготовленные кроки, как люди там внизу проснулись. Проснулись и как принялись по нам палить! Я, честно говоря, чуть не обделался со страха, когда метрах в десяти от нас и чуть-чуть повыше расцвели сразу четыре пороховых облачка, из которых заметным конусом ударила шрапнель. Рвани хотя бы один такой снаряд под нами, превратились бы мгновенно мы в дуршлаг — к гадалке не ходи.