Глава 1
Ржавая ступенька под пяткой скрипнула. Вильфрид переставил ногу, крепче стиснул перекладину. Ступенька за ступенькой, Вильфрид взбирался на вертикальной пожарной лестнице по боку желтого здания.
Наконец, небо. Вильфрид перемахнул через ограждение крыши и неустойчиво приземлился на ноги. У него была сильная одышка, сердце с трудом билось о ребра. Он прошел по плоской металлической крыше вперёд. Ничего, пробежала в голове полупьяная мысль, побейся, пока еще можешь…
Вильфрид подошёл к краю крыши, где был расположен заборчик из перекладин. Ветер отбрасывал назад волосы, вытянутые в воздушном потоке, как черные прутья. Вильфрид долго смотрел вниз, а потом поднял глаза наверх. Летели чайки. Стая чаек в своей чистой, бездумной силе. Белые перья отражали в глаза слепящий свет. Маленькие чайки летели по своим маленьким чаечьим делам; прекрасные существа, свободные от ненужных природе чувств, вроде одиночества, или гордости... Пушистые крылья несут их туда, куда потянет маленькое сердце.Такая абсолютная свобода… Будет ли человек, летящий в воздухе, чувствовать себя также, как птица?
По синему небу бежали облака. На лицо Вильфрида лепились случайные капли света. Вильфрид занёс ногу над забором у края крыши. Наверху кричали чайки. Небо...солнце...чайки...небо...люди...крики…
До крыши доносились громкие людские крики.
“Да что там черт возьми такое?! Зачем так орать?”
Вильфрид с досадой рыпнулся назад, споткнулся и больно упал на копчик.
“Да что же это за народ такой? Даже убиться в тишине не дадут человеку!”
Людской гомон разогнал всю патетику в голодной голове Вильфрида. Можно умирать под порывом гнева, или отчаяния, или ненависти к самому себе. Но невозможно убиваться под раздражение. Вильфрид вернулся на ту же пожарную лестницу и соскользнул вниз со ступенек.
Следуя за звуком, Вильфрид приблизился к своим невольным спасителям. На площади сгустился народ, и голоса сливались во всеобщий гомон, который иногда разрывался хлопками и криками.
Люди смотрели вперед, на переднюю часть площади. Вдруг голоса начали утихать, и зазвучал один голос — он вылетал из каменных динамиков на фонарях. Голос был женский.
“Что это?” — подумал Вильфрид, — “Это же говорители, соединенные с комитрибуной? Почему женский голос? Никогда не видел там женщин…”
Вильфрид прислушался. Над замершей толпой зазвучал низкий, но определенно женский голос; произносилась ясная, поставленная речь.
—...не понимают, что распространение на жизнь Линьюма тех бюрократических порядков, которые привычны Империи, не приведет к улучшению жизни народа, а только напротив… Введение строгой системы документации и отчетностей значительно усложняет и растягивает процесс устройства на работу, а в результате продолжает расти безработица.
Безработный Вильфрид заволновался.
— Люди теряют свои места с истечением до смешного коротких сроков подачи всех бумаг, другие месяцами не могут устроиться на новое место и оказываются без средств к существованию. Сейчас все силы комитетов рабочей занятости должны быть направлены на то, чтобы разместить на места всех пострадавших от инфляции 3408 года. Вместо этого работники комитетов проводят то время, которое могли бы направить на помощь людям, бессмысленно разгребая кучи бумаг, тысячи отчетностей…
Вильфрид недавно потерял работу и так и не смог найти новую, запутавшись в непривычной волоките. Ему никто не мог объяснить, какие документы и как составлять, где доставать разные странные справки, и в бессмысленных перебежках в пространстве рассыпалось драгоценное время. Все умные слова из громкоговорителей про ненужную имперскую бюрократию нежным маслом ложились на скрипящие людские нервы.
Слушая партийную речь, Вильфрид едва ли не прыгал на месте. Да, господи, думал Вильфрид, какой восторг, что кто-то это говорит, как хорошо, что вот этот безымянный женский голос произносит с комитрибуны, с главного рупора всех Партий, все эти нужные слова! Слова, которые так мучительно ждали, чтобы их произнесли! Такой правильный голос, такой умный… Кому же этот голос может принадлежать?
Вильфрид начал пробираться вперед, ближе к настоящему источнику звука, в самую гущу человеческой массы. Он хотел увидеть, что это была за женщина, которая встала за комитрибуну и произнесла во всеуслышанье такие важные и знакомые ему вещи. Вещи, которые все газеты пытались замолчать. Но из середины толпы Вильфрид ничего не увидел — юноша в высоту был чуть больше полутора метров, и многочисленные плечи заслоняли от него выступающую женщину. Поэтому он толкался вперёд.