Герцог закинул свою дорожную сумку на плечо и сообщил графу, что не намерен стоять тут так долго, потокая капризам избалованной девчонки. Джонатан хотел возразить ему, но умолк, соглашаясь с тем, что явно избавловал ее, боясь вырастить девочку с чувством неполноценности из-за своего происхождения.
-- Поедем-те, Генри. Может к приезду в Лондон ее настроение улучшиться. -- граф сдался и пошел к выходу, не обращая внимания на прислугу, что выстроилась провожать.
-- Сомневаюсь. -- бесцветным голосом отозвался герцог, глядя на попутчика через плечо. -- Теперь, когда она знает, что Вы дарите ее мне вместе с этим имением, настроение мисс Ривз не станет лучше никогда.
Джонатан медленно открыл рот, собираясь спросить, откуда это она узнала, но спрашивать было излешне; по лицу Генри было все ясно. Граф стал ругаться себе под нос, не слишком тихо, но и не так громко, боясь ворчанием все испортить.
"Я предупреждала, Джон." Кристина заговорила не вовремя.
"Нет, не переубедишь. Не старайся." возразил сам себе граф, уверенный, что отвечает любовнице. Герцог взглянул на мужчину, как на ненормального и Джонатан осознал, что сказал это вслух.
-- Удивительный Вы человек, Ваша светлость. Кажетесь в один момент таким душевным человеком, понимающим, а в другую секунду оборачиваетесь в нечто совсем непохожее на человека.
-- В вашей семье завелась традиция оскорблять меня? -- проворчал Генри, взбираясь на своего скануна, отличающегося от чистокровных совсем немного, но достаточно, для того чтобы быть разоблаченным девчонкой. -- До встречи. Я Вам напишу. Хей! -- пришпорив коня, герцог понесся вперед.
Джонатан, прежде чем забраться в свой экипаж, поднял голову вверх, где должно было быть окно Киары. Граф надеялся, что она хотя бы помашет ему, но окна были плотно занавешаны темными шторами. Послав воздушный поцелуй туда, где надеялся увидеть личико любимой дочери, Джонатан залез в салон и захлопнул дверцу.
Стук копыт и шум колес доносился до Киары, но она лежала, уткнувшись лицом в подушку. Ей было горько на душе, но вдруг, когда шум за окном утих, девушка вскочила с кровати и понеслась к своему столику, лихорадочно разыскивая в полутьме комнаты бумагу с адресом Пола Аткинса, -- единственного, кто способен ее спасти от надвигающегося безумного поворота событий.
"Я буду в Лондоне 2-го мая. Пиши по адресу, указанному на обратной стороне, на имя Ребекки. Я готова на все, Пол... Только спаси меня как можно скорее из этого ада. Мы сбежим с тобой, пока не случилось ужасное..." -- Девушка торопилась, поэтому начирикала записку кривоватым почерком, оставила пару клякс. Когда дверь в ее комнату распахнулась, Киара успела бросить записку в ящик стола, положив сверху свой маленький молитвенник в кожанном переплете.
Ребекка решительно прошла в комнату и раздвинула шторы, позвляя свету рассеять царство тьмы. Женщина не поощрала поведение Киары, но понимала ее, потому и молчала, не высказывая нравоучений.
-- На кухне остался твой любимый десерт с ужина. Хочешь?
-- Творожное суфле? -- хрипловатым голосом спросила Киара.
-- Именно! Принесу через минуту. -- Киара успела лишь изобразить подобие улыбки, прежде чем Ребекка покинула ее. К сожалению, никакое суфле не поднимет настроение, Киара это знала, но аппетит у нее был слишком хороший, что никакие горести и печали не помешают ей хорошенько поесть, тем более, после своих небольших актов протеста и пропущенных ужина с завтраком, девушка чувствовала себя изрядно оголодавшей.
Киара встала из-за стола, совершенно забыв о записке в столе, подошла к полке с несколькими книгами, всегда хранившимися в ее комнате (она всегда держала при себе полюбившиеся произведения, чтобы перечитывать их в любой момент) и достала поэму Джона Мильтона "Потерянный рай".
"Разум -- место само по себе. И из Рая может сделать Ад, а из Ада -- Рай" -- прошептала она, отправляясь обратно в свою кровать и прижимая книжку к груди. Киара не считала себя истинно-верующей, но тем не менее, творение одного из величайших поэтов Англии очень любила, пускаясь с Мильтоном в размышления о человеке и его судьбе, о смысле человеческой жизни.
Geschäft 8
В просторной гардеробной с обитыми синим бархатом стенами, которую с легкостью можно принять за полноценную спальню, стояли три служанки вокруг одной единственной женщины, которая была чуть выше всех троих благодаря своим каблучкам; девушки дружно стягивали корсетом чуть располневшую от возраста талию, работая складно и сообща -- им уже не впервой, система шнуровки и затяжки была налажена идеально.