Киара Ривз напоминала жалкую тень самой себя; бледная, печальная, с пустым отсутсвующим взглядом блеклых глаз. Выходы в свет она свела к минимуму, пользуясь любым подвернувшимся случаем остаться дома, но затворничество девушки обществом воспринималось как следствие ее собственных дурных поступков (поцелуй с Полом Аткинсом был приумножен, приписаны и другие инциденты подобно тому, но через неделю слухи стихли и забылись), которых леди лос Кабальеро справедливо стыдилась. Это было правдой лишь отчасти.
Мисс Ривз теперь знала, что вызвало гнев жениха и могла представляла себе, что Генри узнал о дерзком поступке Аткинса совсем в другом свете, в каком его мусолили любители подкинуть дров в костер. Ее терзало желание найти способ поговорить с герцогом и объяснить все, но с другой стороны не позволяла гордость; да, на поцелуи с другими мужчинами жених имеет право разозлиться, но прилюдно унижать и оскорблять не смеет, будучи осведомленным о силе злых языков и при этом не зная всю правду. И пока девушка пребывала в сомнениях, шло время и для объясняний казалось уже поздно.
Киара вновь и вновь прокручивала их последнюю встречу в опере, его омерзительные слова, и каждый раз сцена возле уборной вызывала у нее приступ боли. Ей просто не положен шанс обелить себя, ведь Киара та, кто она есть. Неужели теперь так будет всю оставшуюся жизнь; не так шагнула, не так дыхнула, не так поела, -- что еще можно ожидать от бастарда, разве может он благородно дышать, благородно шагать и благородно жевать?!
"Герцог - для статуса, моряк - для души и удовольствия." Именно такие шутки слышал Джонатан, но отказывался верить гнусным слухам. Его дочь не идеальна; порой своевольна, упряма и груба, вполне может совершить шалость, но безобидную детскую шалость вроде подмены мертвых лягушек для ужина на живых, никак не прелюбодеяние, еще и на публике!
Его попытка поговорить с дочерью не привела ни к чему. Киара только настойчиво повторяла, чтобы отец отменил эту свадьбу и отослал ее куда-нибудь далеко, хоть в аббатство, будто иначе герцог Оберон отравит всю ее жизнь своим презрением.
В определенный момент, непоколебимая уверенность графа в правильности решения относительно брака Киары и Генри, в реальную вероятность, что между ними возникла искренняя симпатия, плавно перерастающая в любовь, дала трещину. А, именно, на балу Джона Кэмпбелла, герцога Аргайла, куда явился и герцог Оберон с одной из дочерей Кенейда Финса, графа Эйлсфорда; с необычайно хорошенькой девушкой с миндалевидными глазками, личиком в форме сердца и курносым носиком.
-- Кажись, Ваша невеста рыженькая, а не брюнетка. -- усмехаясь, встречал его Кэмпбелл. -- Или мне пора обзавестись пенсне?
-- Будь я на месте леди Киары, я бы Вам назло вновь отправилась на свидания с капитанами! -- с нотками обиды и издевки парировала рядом жена Кэмпбелла то, что слышала от знакомых.
-- Уверен, этим она и занимается. -- безразлично ответил герцог, уводя спутницу к столу с напитками.
Граф буквально оцепенел тогда, не веря своим ушам; Генри нарочно поддерживал грязные слухи. Потом, заметив мужчину одного на террасе, решительно отправился к нему с предложением поставить точку в их фарсе, ибо унижение Киары он принимал на свой счет.
-- Ваша светлость, мои ожидания меня же и подвели, посему выражаю желание покончить с нашей сделкой. Точнее сказать, желаю выйти из нее проигравшим - забирайте Хоуэлл-Роу Ривз, но моя дочь останется при мне, пока я живой...
-- Нет. -- спокойно, но твердо и уверенно отрезал Генри, даже не глядя на собеседника.
-- Что значит "нет"? -- возмутился Джонатан. Тогда, Оберон взглянул на него таким взглядом, что у того желудок провалился куда-то вниз.
-- Полагаю, это слово, которое обозначает отрицание?