В какой-то степени, Генри жалел, что не унаследовал это невероятное спокойствие от матери; "мириться" — это то, что ему было совершенно незнакомо.
Тем не менее, герцогиню он любил, уважал и тосковал, желая вновь увидеть, как она сидит в огромном кресле за вышивкой, не дотягиваясь до пола ножками, и напевая под нос песенку. Она была его гармонией и спокойствием.
Старая часовня Уэстлей, некогда построенная под аббатство, но так аббатством и не послужившая, была расположена на небольшом кладбище, прилегающем к старому кладбищу Хоуэлл-Роу, и являлось одним из старейших зданий в этом районе. Основание ее было около 50 футов на 40 футов, высота башни не более 36 футов, а материалом послужил песчаник; горная порода, основным компонентом которой служит песок различных минералов, добытый в карьере неподалеку. Капелла часовни была украшена скромно, опорой служило всего 4 колонны, стены казались пустыми, всего три витражных окна прямоугольной формы и одно круглое на вершине башни. Территория часовни была ухожена; кусты подстрижены, трава выкошена, каменные дорожки чистые, а по краям цвели во всю различные цветы. Генри не спешил к склепу, где покоится мать, оглядывая все и оценивая, насколько граф Лестер хорошо справляется со своими обязанностями. К счастью герцога или же к его разочарованию, Джонатан заботился о земле, вверенной ему по глупости Эдвардом Уэстлей.
— Вам помочь, молодой человек? — за спиной герцога послышался старческий голос и мужчина обернулся, величаво выпячивая грудь. Судя по всему, перед ним стоял служитель часовни — седовласый старик в рясе и с четками, шаркающими шагами приближавшийся к непрошенному гостю. Но, видимо заметив герб на одежде, он замер.
— Доброго дня! Я не побеспокою Вас...
— Ваша светлость, — старик поспешно отвесил поклон герцогу и растерянно смотрел на него.
— Давно здесь служите, отец? — Генри показалось, что лицо служителя ему знакомо.
— С тех самых пор, когда эта земля принадлежала его светлости, Джеймсу Уэстлей.
— Джеймс — мое второе имя. В честь деда. — улыбнулся Генри. — Я пришел навестить семью.
Грустно вздохнув, старик пошел впереди герцога, сложив руки за спиной.
— Это прекрасно, Ваша светлость. Давно здесь не ступала нога Уэстлей. О семье нужно помнить. — бормоча себе под нос, старик довольно бодро шагал, обходя здание часовни. Генри шел за ним, пытаясь вспомнить имя священника. — Ваша матушка на воскресных молитвах всегда раздавала милостыню и делала щедрые пожертвования.
— А теперь? — поинтересовался герцог.
— Теперь, этим занимается маленькая мисс Ривз. — Генри не стал уточнять, кто такая "маленькая мисс Ривз", он стал догадываться сам. — Правда спорит со мной о вере и Боге... Ох, уж эта молодежь.
— Отец Отти! — Генри неожиданно вспомнил имя священника, когда услышал знакомое сетование на молодежь и улыбнулся. — Вы не изменились.
— А вот Вы, мой мальчик, — старик остановился у склепа, построенного из того же песчаника и взглянул герцогу прямо в глаза, не узнавая в нем некогда 11-летнего любознательного мальчугана, с вечно улыбающимся ртом. — Совершенно другой. — оставив Генри одного, старик побрел дальше, на кладбище.
Герцог не решался войти сразу, разглядывая на деревянных дверях красивую резьбу и фамильный герб. Он ощущал за собой вину, что так и не навестил могилу матери после ее кончины, словно встретится там с ее упрекающим взглядом, но зря. В склепе была лишь темнота, сырость и пара зажженных свечей перед небольшим мраморным алтарем, где стоял крест. В склепе, помимо старой герцогини, покоились еще две; его бабушка и прабабушка, не дожившая до рождения правнука.
— Здравствуйте, самые прекрасные дамы... — прошептал Генри, прикрывая за собой дверь.
Киара вприпрыжку направлялась к выходу, подобрав подол своего нового муслиного платья изумрудного цвета; ей чертовски надоело все утро бродить по дому, ожидая "важного" гостя, который явно не спешил к ним и намеревалась прогуляться. Не успела она коснуться двери ручки, как ее окликнула Ребекка, спускавшаяся по ступенькам с серьезным лицом.
— Куда пошла? Отец велел тебе быть дома!
— Ох, Беккс, ты серьезно? Вся моя жизнь пройдет в ожидании какого-то городского пижона! — Киара так размахнула рукой от досады, что она ударилась обо что-то и свежий ветерок дунул ей прямо в макушку. Раздавшееся чертыхание за спиной и выражение лица Ребекки заставили девушку съежиться и медленно обернуться, виновато щуря глаза и втягивая шею. Держась за левый глаз, "важный" гость озирал девушку правым глазом с таким возмущением, описать которое не смог бы никакой поэт.