Я не могу не замечать – его тоже тянет ко мне. Или нет? Или снова вижу то, чего нет?
Не тянет ли его, на деле, к бледной копии бывшей любви? Или ему хорошо именно со мной? Или я снова спешу нацепить розовые очки и очароваться ничего незначащим обедом?
Третий раз наступить на те же грабли невероятно страшно.
Мне нужно что-то сказать про Кая? Объяснить… Или если это не свидание, то и объяснять ничего не требуется?
Вопросы нестройным хором – каждый громче предыдущего – звучат в голове, когда одним словом Виктор прерывает закручивающийся вихрь сомнений.
– Поешь. – Вернув телефон, бросает на меня нечитаемый взгляд. – Я тебя заболтал совсем.
В тишине проходит пара минут. Он нарушает молчание первым.
– Страх перед масштабами – это нормально. В любом возрасте. – Вик заканчивает с мясом и разливает чай. – Извини, если я снова задену, но… что с отцом? Он сейчас всем занимается или здоровье не позволяет?
Вопрос вполне закономерен и логичен, но для меня это и есть больная тема.
– Папа…
Тяжело вздохнув, кладу вилку в пустую тарелку, а он пододвигает чашку с чаем. Свежая мята помогает собраться с мыслями и кое-как начать.
– После того, как мама ушла, папа похоронил себя вместе с ней. Я заканчивала одиннадцатый класс. Не могла оставаться дома из-за него, потому что в какой-то момент казалось, что я потеряла обоих родителей. Я повела себя эгоистично, бросив его. Но просто… не могла быть там. И не могла смотреть, как умирает шато… Гостей было все меньше, бизнес рушился… В то лето даже урожай был скудный… Но самое главное – здание. Оно до сих пор разрушается… Может, просто время берет свое. И я просто… просто… сбежала так далеко, как могла. Сейчас дела лучше, но папа боится изменений.
Не верится, что сказала это все вслух.
Так давно кипела боль и вина внутри, так давно хотелось поделиться – только всегда что-то останавливало. Всегда! Но не в эти минуты.
Настал его черед смотреть в окно. Дождь почти закончился, капли больше не барабанят по стеклу, и вид на город открывается самый красивый. Открыточный.
В молчании, не зная, как продолжить, допиваю свой чай.
– Это все больше и больше похоже на насмешку судьбы. – Тень горькой улыбки скользит на его губах. – Еще пять минут назад мне казалось, что у вас с Каем много общего, но теперь… Я тебя понимаю. Я сделал то же самое, едва Каю исполнилось восемнадцать. Сбежал от… всего. Из галереи, дома, из города. От брата, который вообще ни в чем не был виноват. И, видимо, сейчас пожинаю плоды трусости.
Вытянув ноги под столом, мужчина усаживается удобнее: откидывается на спинку стула, увеличивая расстояние между нами, и засовывает руки в карманы брюк.
– Так что… – криво усмехается, глядя на прохожих за окном, – мы оба сбежали от тех, кому были нужны. Но если в твоем случае отец нужен был тебе, и должен был поддержать тебя, просто обязан, то в моем… Мне оправданий нет.
Закончив, он поворачивается ко мне. Взгляд снова впивается в мои глаза, и это чувство, что оглушило несколько часов назад в подсобке, возвращается. Пусть не такое сильное, но снова оказываюсь под гипнозом. Не знаю, как выразить то, что чувствую.
Вновь подошедший официант забирает пустые тарелки. Виктор просит счет.
Нет! Нет! Нельзя заканчивать все вот так! Видеть разрушительную вину на дне его глаз…
– Стойте! Подождите, пожалуйста! – Вскрикиваю слишком громко, боковым зрением замечает удивление на лице Бестужева. – Я хочу еще десерт. У вас же есть мороженое?
Сейчас у этого парня от фонаря глаза на лоб полезут. Но молодой человек, если и удивился, увидев наконец-то мое лицо, то виду не подал.
– Да, конечно. Все, что в меню. Все есть в наличии.
– Супер! Принесите, пожалуйста, два. Одно клубничное и… – Смотрю на Виктора, картинно прищурившись, будто угадываю его любимый вкус. Не обращаю внимания на иронично изогнутые брови. Главное, что он отвлекся от своих гнетущих рассуждений и теперь едва сдерживает улыбку. – И фисташковое.
Кивнув, официант уходит. А я чувствую, как насмешливый взгляд прожигает дыру на щеке. Наверное, он понимает, почему вдруг захотела еще десерт,
– Знаешь, Василиса, уже начало пятого. Скоро вечер.
– Тебе пора, да?
Пару секунд он просто смотрит и совершенно не ясно, что горит во взгляде, когда Виктор вдруг снова кладет руки на стол, чуть наклоняясь вперед.