– Вы идете или так и будете там стоять?
То, что случается дальше… Моя сгоревшая дотла Римская империя воскресает.
Очертания Василисы плывут. Она подлетает настолько близко, насколько ей, видимо, хватает смелости и злости.
Задранный вздернутый нос оказывается на уровне моего подбородка – но не курносый, а изящный, тонкий. Зеленые глаза в свете вечернего солнца блестят еще ярче – но в них больше не растворяются крапинки теплого карего. Остается только холод изумрудной зелени и блеск застывших в уголках слез.
Ты.
Что ты здесь забыла?
Губы шевелятся. Девушка что-то произносит, указательный палец в нескольких сантиметрах от моей груди замирает. Но губы другие. Не пухлые. Теперь линия их изящно-соблазнительно изогнута.
Волосы прямые. Лицо – скулы, подбородок – острее. Кожа светлее.
Всплывшее в голове имя разбивается в голове хрустальным воспоминанием, и тысячи осколков впиваются в виски острой болью.
Не-не-не, не сейчас.
От приступа накатившей вины и злости желудок переворачивается и завязывается в узел. Сердце срывается на спринт, сбегая от надвигающейся неконтролируемой паники.
Уйди! Уйди, на хрен! Оставь меня в покое!
Нужно ровно и глубоко дышать. И срочно отвлечься от иллюзии.
Вдох.
Выдох.
Вас обоих больше нет в моей жизни.
Я сам наломал дров. Бросил спичку. И бросил вас в костер.
Стараюсь вслушаться в слова.
– … поэтому клянусь, – Василиса шипит, как змея, – если у вас сейчас снова поменяется настроение, в следующий раз, когда окажусь у вас дома, подсыплю в кофе слабительное.
Просачивается в горло с очередным вдохом ее аромат. Тот самый легкий запах чистоты и каких-то цветов. Едва уловимый. Она пахнет… Она – вот же бред – пользуется тем же парфюмом?
Не веря своим глазам, рассматриваю девушку так, будто вижу впервые.
Светлые волосы. Зеленые глаза. Кукольное лицо. И парфюм.
Вот почему триггернулся на нее в кафе. Вот почему рубашка в ванне раздражала – Василиса пахнет прошлым. Вот почему сейчас, когда она подошла ближе, меня тряхнуло хлеще, чем разрядом двести двадцать.
Как только мозг выстраивает цепочку причинно-следственной связи, страх отпускает. Эмоции – дрессированные псы, по сути. И как только отрезвевший разум дает команду «сидеть», те послушно опускаются на задние лапы.
– …искренне пыталась быть вежливой, но это вовсе не значит, что я по умолчанию обязана молча терпеть ваши внезапные перепады…
Морок исчез.
Передо мной совсем другая девчонка. Кажется, злющая, как мегера. Наверное, Василиса готова сдать меня в психушку.
Делаю шаг назад. Значит, все дело в парфюме и капле внешней схожести? Решение приходит само собой.
– Н… – Выставляю руку вперед, прерывая ее гневную тираду. Прочищаю горло. – Не подходи больше так близко.
Так будет легче, Василиса. Правильнее.
Девчонка ошарашенно замолкает.
– Личные границы, Василиса. Не советую впредь их нарушать.
Готов поклясться, на словах «личные границы» она поперхнулась воздухом.
– Знаете, что я вам не советую? Не пить кофе дома.
– И после этого ты удивляешься, почему люди считают тебя агрессивной?
Оставив между нами чуть больше полуметра, вдыхаю свежий воздух полной грудью. И развернувшись в сторону нужной парковки, кивком головы зову за собой.
Пора расставить все точки над i.
Василиса
– На самом деле, никто, кроме вас, не назвал бы меня агрессивной.
Мы неторопливо идем по дорожке обратно к зданию. После моей эмоциональной отповеди немного неловко. Все напряжение последних дней я вылила ему на голову. А может это было к лучшему. Я высказалась, и стало легче. Виктор Александрович совершенно спокойно, но несколько необычно отреагировал на бурную тираду.
Личные границы.
Смешно! Это он сказал мне. Человеку, который никогда их не нарушает. Человеку, который с трудом сближается с окружающими не только в эмоциональном плане, но и в тактильном.
Мне. Вовсе не злобной злющей стерве. И совсем не агрессивной. Просто… Как-то все криво с ним складывается.
– А может, никто не говорит тебе правду, потому что не хочет найти слабительное в своей кружке? Или, может, потому что тебе на руку прикидываться овечкой и окружать себя идиотами, которые не в состоянии сложить два и два и получить четыре?
Его слова больно режут слух.
– А вы, значит, в состоянии?
От легкого ветра шуршат кроны деревьев. Мы смотрим прямо на дорогу. Только он – вперед. А я – под ноги.