И уж точно нельзя удивляться тому, что порой внешность обманчива, и человек оказывается совсем не тем, за кого себя выдает.
Только вот последнее относится не к Виктору.
Я смотрю на Кая, впервые в его присутствии ощущая, что это не совсем тот Кай, которого знаю.
Его суждения о матери, его слова о брате, который, кажется, о нем заботился и искренне его любил, пусть и в своем весьма необычном стиле, эти его «село, шлюха, подворотни, сумасшедший художник…»
Кай вовсе не идеальный принц. Но и не обязан им быть.
Я сама, как оказалось, долгое время жила в коконе, в который собственноручно себя замуровала. Ходила в розовых очках, добровольно их надевая, рассматривала себя и окружающих сквозь пурпурные стекла. Но ни я, ни мир не обязаны быть идеально-глянцевыми.
Никто не обязан.
И Виктор тоже.
Тяжело сглатываю, чувствуя, как по пересохшему горлу стекает вязкая слюна.
Обветренные губы под кончиком языка – шершавые и тоже сухие.
Уголок ногтя на указательном пальце левой руки с трещинкой на слое лака.
Ботинки Кая в грязных брызгах.
Гранит Невы, где мы сидим, разбит. Со сколами и неровностями.
А мелькающий в последнем луче солнца Питер – с облупившейся на углах старых нереставрированных зданий краской, обшарпанный, в вечных подтеках и разводах от дождей, с коррозиями металлических труб и стоков, с хмурыми толпами прохожих, вечно облаченных в черное, с черными зонтами – холоден, сер и не всегда приветлив.
И солнце полностью скрывается за горизонтом, погружая город в вечерние полупрозрачные сумерки.
Никто не обязан быть идеальным. Ни я. Ни окружающие. Ни мама в моей памяти.
Неужели, все это время я пыталась… Быть ее достойной? Сама навязала себе кучу правил, сама же им и следовала? Сама боялась, сама ждала чуда, сама искала кучу оправданий?
Странное чувство – осознание. Еще не до конца сформировавшееся, но такое горько-сладкое.
И кажется, будто под носком туфли хрустят разбившиеся стекла – я встаю с холодного камня под вопросительный взгляд Кая.
– Давай пройдемся?
Когда поднимаемся на набережную Кутузова, вливаясь в толпу спешащих с работ уставших взрослых людей, веселых и говорливых юношей и девушек, предвкушающих веселье наступающей ночи, галдящих компашек школьников, еще не разъехавшихся по домам, осмеливаюсь задать вопрос.
– А какой она была, его Аля?
Мы переходим дорогу – толпа подхватывает и несет нас по «зебре». Кай берет за руку. Тянет в сторону Дворцовой площади, а не обратно к мотоциклу, как я ожидала.
– Ну-у-у… Она реально была красивой. Такая, знаешь… Дочка богатеньких родителей. Почти всегда ходила в платьях. – Будто вспоминая, он чуть приоткрывает рот и с удивлением оборачивается на меня. – Слушай, вообще-то, Аля была блондинкой с зелеными глазами, только чуток… – он отпускает мою ладонь и крутит пальцами в воздухе, – как ребенок, который показывает, как закручивать фонарик.
Блондинкой с зелеными глазами?! В платьях.
Неужели… Ох, блин! Я видела блондинку на картинах. Собственно, сегодня про нее и спросила. Если это она – Аля… До боли прикусываю нижнюю губу. Аля действительно очень красивая. Неземная.
– …чуток светлее тебя. Она прям, знаешь, настоящая блондинка. Светлая-светлая. Высокая. И такая… – Кай рисует в воздухе песочные часы, – как статуэтка в батином старом кабинете.
– Что, красивее меня? – Выдавить из себя хитрую улыбку и игривый тон нетрудно, но все же задевает то, как восхищенно Кай говорит о незнакомке.
– Ревнуешь? – Он так по-знакомому криво улыбается, что не ответить улыбкой невозможно. Но вопрос оставляю без ответа.
– Да ладно, не парься. Я таких не люблю.
– Каких?
Мы лавируем в толпе, чуть ускоряясь, потому что Кай начинает шагать быстрее общего ритма.
– Не знаю, Василек. Ты милая, живая, милая…
– Это уже было.
– Значит, вдвойне милая. Аля точно не была милой. Красивой – да. Но какой-то нереально красивой. Ты тут, ты земная. С тобой вон пиццу можно умять, сидя на асфальте. Аля вечно в облаках витала. Таскала с собой скрипку. На фортепиано играла, грезила филармонией. Они с Витьком идеальной парой были. Оба чуток того. И оба с дерьмом внутри, как потом оказалось.
Кай вдруг резко за локоть тянет к себе – врезаюсь в его бок от неожиданности. А слева по тротуару несется самокат под управлением парня-подростка.
И вот уже в кольце крепких объятий, таких же, как раньше. И пусть, пусть мы неидеальны – нам все еще хорошо вдвоем.
Хочется чувствовать губы на губах. Хочется касаться кончиками пальцев его шеи, чувствуя, как он сглатывает.