Стоя под красным козырьком ресторана в одной рубашке, ежусь от холода: очередной порыв ветра пробрался под ткань и стеганул по ребрам ледяной плетью.
Наспех попрощавшись с Александром и завершив звонок, с жадностью вдыхаю сырой промозглый воздух родного города, но не задерживаюсь на улице. За капризами погоды лучше наблюдать из теплого помещения. Да и ждут меня.
В кои-то веке ждут.
Распахнув тяжелую деревянную дверь, захожу в бар-ресторан, отряхиваю капли воды с плеч. Волна воздуха из кондиционера над входом запускает табун мурашек, пробежавших от загривка до поясницы. То ли от этого теплого дуновения, то ли от приятного ощущения, когда ты знаешь – в такую погоду тебя кто-то ждет за чашкой чая. И мне хорошо.
Спокойно. Тихо.
Без труда выцепив взглядом распущенные светлые локоны, иду к дальнему месту прямо у окна.
Небольшое популярное заведение в историческом центре города пропитано атмосферой старого Петербурга. Пятиметровые потолки, панорамные окна на Исаакиевский собор и столики со стульями в стиле парижских кафешек в духе ушедших эпох. Камерное, с претензией на уют, сегодня кафе почти пустует. Туристический сезон завершился, а обед у многих уже закончился.
Василиса сидит за столиком на двоих. Рядом с ней официант, на которого она даже не смотрит, закрывшись волосами и уткнувшись в широкую карту меню.
И, помимо спокойствия, я тут же чувствую аккумулирующее энергию напряжение.
Бога ради, это смешно. Я не могу так реагировать на каждого, кто к ней подойдет. Это ненормально.
– Добрый день. – Подходя ближе, сканирую взглядом молодого человека, но, получив в ответ вежливое приветствие и дежурную улыбку, не замечаю ничего подозрительного. – Выбрала что-нибудь?
– Да, но если хочешь, закажем вместе. – Она так и не поднимает головы ни на меня, ни на официанта. И это действительно странно. Парню лучше исчезнуть.
– Пожалуйста, дайте нам еще пару минут, – обратившись к официанту, сажусь на свое место напротив нее. Стоит парню уйти, Василиса кладет меню на стол.
Догадка проскальзывает в мозгах, когда замечаю, как необычно лежат волосы. Закрывают левую часть лица. Она заправляет прядь за ухо, когда мы остаемся вдвоем.
– Все в порядке? – Складываю руки на столе, с интересом рассматриваю девушку, убеждаясь в своей правоте, ведь рукой она подпирает подбородок так, чтобы пальцы все же прикрывали синяк.
– Да, все хорошо. Спасибо. – Василиса смущенно улыбается. – Просто… Не хотела, чтобы он подумал… что-то не то.
– Например?
– Ну, например то, что мне синяк оставил мой визави.
– Так ты обо мне переживаешь?
– А вам нужны лишние вопросы и дурацкие домыслы, Виктор Александрович? Не опасно ли для репутации?
– Если бы твой визави переживал по этому поводу, поехали бы в «Чичиковъ».
В ответ на реплику она кротко кивает, но явно не понимает, о чем я говорю.
А о чем я, собственно, говорю? Ляпнул хрень. «Чичиковъ» нам точно не нужен.
– Не любитель ходить по кафе и ресторанам?
– Да нет, почему… – Василиса жмет плечами, рассматривая уже изученное меню. – В первый год я обошла весь город пешком. Была в разных ресторанах. Но всё равно все не обойдешь, особенно в Питере.
– Много ухажеров было? – Черт! Это вылетает до того, как мозг успевает проанализировать уместность вопроса, но персиковые губы внезапно красит такая веселая улыбка, будто я сморозил забавную шутку.
От вопроса на щеках расцветает румянец, приоткрываются от искренней улыбки больше не сухие, а нежные и невероятно мягкие на вид губы. Я снова пойман в один из капканов, которые она расставляет, сама того не понимая.
Нет-нет-нет-нет!
И не разобрать, то с левого или правого плеча звук. Демон и ангел давно скачут по плечам как им заблагорассудится.
«Да», – тихо трепещет ответ в груди.
Не в груди. В другом месте. Это страсть. Я – здоровый взрослый мужчина. А она… Она несколько юна и наивна для того единственного формата отношений, на которые я готов.
Ощущаю аромат свежих цветов. Но больше он не ассоциируется с прошлым.
И пусть рядом с Василисой мне хорошо и кажется, что призраки минувшего отступают, видя ее улыбку, другие демоны жаждут заполучить ее на освободившееся место.
Она – лекарство. Но, кажется, она же яд одновременно.