Однако я не могу… не смогу… Главным образом из-за Никки. Достаточно и того скандала, который, несомненно, будет сопутствовать — он еще не разразился в полную силу — его водворению… нашему водворению в Девейн-Холле. Я не могу… не хочу подбрасывать хворост в костер пересудами о своей любовной связи с графом Сэйвилом.
Но ни о чем таком я и словом не намекнула Ральфу в ту ночь.
После его ухода я долго лежала с открытыми глазами, прислушиваясь к шуму вновь начавшегося дождя.
Горькая истина заключалась в том, что я хотела невозможного: любить Ральфа как мужа, а не как любовника. Жить с ним в одном доме — в его доме, который он так любит, помогать ему, родить ему детей, просыпаться каждое утро, видя на подушке рядом со своей головой его лицо в ореоле золотистых волос.
Я отдавала себе отчет в том, что это совершенно неосуществимо. Пусть мое имя очищено от подозрений в незаконной связи с Джорджем, но я все равно остаюсь женщиной незнатного происхождения, дочерью сельского врача, которая зарабатывает на жизнь уроками верховой езды… В общем, женщиной, недостойной стать супругой графа Сэйвила, члена палаты лордов Великобритании.
Осознание этого разбивало мне сердце.
Глава 26
Одно по крайней мере было хорошо в нашем путешествии в Девейн-Холл: Никки и я оказались на много часов пленниками кареты и могли попытаться смягчить возникшую между нами напряженность, которая, безусловно, тяготила нас обоих.
— Прости, мама, что я вчера удрал от тебя… Тогда, в лесу… — сказал мне Никки после того, как мы тронулись в путь и уже свернули на дорогу с подъездной аллеи замка.
Его голос звучал не так звонко, как обычно, а с усилием, приглушенно, и мне сделалось и радостно от того, что он осознает свою вину, и до слез больно, от того, что я стала невольной причиной его недетских переживаний.
Мы сидели рядом на нешироком сиденье, обтянутом, как и стенки кареты, темно-синим бархатом, но я видела: Никки не хочет оказаться ближе ко мне, не хочет, чтобы я обняла его, как бывало раньше.
Я негромко ответила:
— Ты очень расстроился, милый, и имел для этого все основания. Я это хорошо понимаю. Но поверь мне, то, что ты вчера узнал, не так страшно, потому что ничего не меняет. Ты останешься для меня тем же Никки, моим дорогим сыном, а я… Я буду, как и раньше, твоей любящей матерью… Ведь у меня нет и не было другого сына, кроме тебя… А у тебя, — добавила я, помолчав, — не было и нет другой матери.
— Да, — не сразу услышала я его все такой же напряженный, ломкий голос, — граф Сэйвил то же самое говорил мне вчера… Когда позвал меня.
И опять только шорох колес и лошадиных копыт по размытой вчерашним дождем дороге.
— Ты все еще сердишься на меня, — спросила я, — за то, что я намного раньше не рассказала тебе всю правду?
— Нет, мама. По-моему, я понял, что ты не могла… Ведь ты дала слово своей сестре, даже клятву. А клятву не нарушают, верно?
В его все еще напряженном голосе уже не слышалось вчерашнего отчаяния.
Я с трудом подавила желание обнять его, прижать к груди, заверить, что люблю его теперь еще больше, чем раньше, если только это возможно; что благодарю за то, что он, такой маленький и беззащитный, нашел в себе силы и… мудрость — да, мудрость — сломать стену, которая начала было вырастать между нами.
Пожалуй, около часа, если не больше, после этого мы продолжали путь почти в полном молчании, нарушая его только короткими фразами или восклицаниями, выражавшими наше отношение к тому, что мы видели из окон кареты.
Наконец я задала Никки вопрос о том, что меня тоже волновало, однако неизмеримо меньше наших взаимоотношений. Я спросила, говорил ли с ним лорд Сэйвил о трех девочках, дочерях Гарриет.
Наверное, в первый раз за время поездки он взглянул мне прямо в лицо своими светлыми наивными глазами.
— Ой, да! — сказал Никки совсем другим, почти прежним тоном. — Его сиятельство объяснил мне, что о них нужно позаботиться. О Марии, Френсис и Джейн. И о ребенке, когда он родится… Или это будет она?.. Никто не знает, да, мама?.. Граф сказал, что разговор еще впереди, но что надо отдать им — чтобы они там жили — другой дом… Кажется, он называется Марион… или место так называется… Он сказал, им не следует во всем зависеть от мистера Коула, а еще… — Никки наморщил лоб, вспоминая. — Еще говорил, что леди Гарриет совсем не виновата в том, что Джордж Девейн женился на ней, когда вовсе не должен был… не имел права… Он нарушил свою клятву перед Богом… Я правильно объясняю, мама?.. Граф говорил, что у нас это… ответственность перед ними…
— Да, мой милый. И граф, и ты совершенно правы.
Никки продолжал смотреть на меня, и в его чистых глазах я прочитала какое-то сомнение. Они вновь сделались чужими. Или мне показалось?
— Мама, — сказал он, — ты по правде любила меня или у тебя тоже была эта самая… ответственность?
Никки с трудом выговорил все это, а я… я готова была убить Ральфа за его взрослые разговоры с мальчиком.
— Должна тебе прямо сказать, дорогой, — ответила я, — что Абигейл Сандерс, то есть я, человек отнюдь не благородного происхождения, как, например, граф Сэйвил, а потому мои чувства, возможно, и проще, и прямее. Поэтому мне не мешают любить или не любить кого-то сословные различия… Как и мысли о том, в какой школе или в каком окружении находятся мои дети или дети моих родственников.