«Чехов» вздохнул.
— Товарищ майор, — наконец ответил он, — вы ведь, в конце концов, не с бестолковым разговариваете. Я понимаю нормальные человеческие слова с первого раза. Если вам будет спокойнее, то можете, конечно, повторить еще раз, но, уверяю вас, это совершенно излишне.
Проскурин хмыкнул и вдруг улыбнулся.
— Да нет, это я так, на всякий случай. Ситуация серьезная. Этот парень, — он указал на Алексея, — единственный свидетель по очень важному делу. Люди, которым он встал поперек дороги, сделают все, чтобы добраться до него и заставить замолчать.
— Ясно, — без всякого выражения ответил доктор и тут же предупреждающе добавил: — Товарищ майор, у меня бывали случаи и посерьезнее. Если вы не знаете, то иногда в больницу привозят бандитов, потом наезжают конкурирующие группы, и начинается. Или еще что похуже. Так что ситуация ясна предельно. Не волнуйтесь за вашего свидетеля, он будет в целости и сохранности.
— Вот и отлично, — улыбнулся Проскурин. — В таком случае, у меня к вам последняя просьба. Положите этого человека в отдельный бокс, а я вечером приеду проведать. Мало ли. Не хочется, чтобы что-нибудь случилось. В последнее время умельцев много развелось. Приходят вроде знакомого навестить, потом смотришь, а тот уснул и забыл, как дышать.
«Чехов» поморщился:
— Перестаньте говорить банальности. Я все знаю.
— Ну и хорошо. У вас когда дежурство заканчивается?
— Вечером, в восемь часов. А после восьми заступит мой коллега. Он дежурит всю ночь. Да не волнуйтесь, у нас здесь и санитары есть, и охрана.
— А я и не волнуюсь. Просто постараюсь успеть до восьми, пока вы не ушли. Все-таки вы уже в курсе дела.
«Чехов» пожал плечами, дескать: «Как знаете. Хотите — приезжайте, хотите — нет. Дело ваше».
— А что с вашим товарищем? Может быть, объясните мне?
Опуская излишние подробности и первопричину, Проскурин описал злоключения Алексея.
— Ладно, посмотрим, — наконец вздохнул доктор.
— Мне остаться? — на всякий случай переспросил Проскурин.
— Да нет, можете идти. О пациенте мы позаботимся.
— Ну, тогда всего доброго, — кивнул тот.
— Хорошо бы, — ответил доктор.
Фээскашник вышел в коридор, присел перед Алексеем на корточки и пожал правую руку:
— Ну, держись, мил друг. До вечера, боюсь, тебе придется побыть одному, а потом я подъеду.
— Оказавшись на улице, Проскурин отогнал машину в какой-то глухой переулочек, приткнул к обшарпанному забору и с сожалением покачал головой: растащат ведь, жалко. Своя все ж таки, не казенная. Подумал, забрался под сиденье, достал автомат, глушитель и обойму. «Кипарис» повесил на правый бок, использовав в качестве петли брючный ремень, остальное затолкал в карман пальто.
Выбравшись переулками на параллельную больничной улицу, он зашагал в сторону небольшого сквера, видневшегося через пару кварталов. На перекрестке огляделся еще раз. Не заметив ничего подозрительного, перешел улицу и вошел в телефонную будку. Вытащив из кармана пластмассовый жетончик, привязанный к шелковой нити, опустил его в монетоприемник. Ответили на другом конце провода почти сразу же.
— Слушаю вас, — прозвучал в трубке сухой деловитый голос.
— Ипатова Ивана Давыдовича будьте добры, — попросил Проскурин.
— А кто его спрашивает? — поинтересовался голос.
— Коллега, — ответил Проскурин.
— Какой коллега? — Голос стал еще более сухим и настороженным. — Представьтесь.
— Проскурин Валерий Викторович, из Шахтинска.
— Одну минуту. — В голосе не прозвучало никаких эмоций, идеальная сухость, стопроцентная, как песок в пустыне.
Через пару минут в трубке что-то щелкнуло, и уже другой голос, басовитый, густой, осторожно осведомился:
— Слушаю вас.
— Иван, здравствуй, это Валера, — представился Проскурин.
В трубке помолчали, а затем Ипатов буркнул холодно:
— Ну? И что?
— Послушай, Иван, — быстро забормотал Проскурин, — у меня тяжелое положение. Понимаешь, попал в дурацкую ситуацию. Нужно выяснить всю подноготную о некоторых личностях и получить еще кое-какую дополнительную информацию. — Ипатов молчал. — Ну и машину бы раздобыть, — невесело усмехнулся Проскурин.
В трубке посопели, словно ожидая продолжения, но поскольку Проскурин молчал, Ипатов осведомился:
— Послушай, Валера, — имя он произнес чуть ли не с издевкой, — у тебя совесть есть?