Упершись здоровой рукой в землю, Алексей с трудом поднялся и потащился к забору, на котором красовалась фанерная табличка с кривоватой надписью «Злая собака». Дойдя до штакетника, Алексей буквально повис на нем, навалившись всем телом на тщедушные доски. Конура располагалась неподалеку от крыльца, а злой собакой оказалась костлявая дворняга, едва достигавшая тридцати сантиметров вместе с ушами, черненькая, с белыми пятнами на груди и хвосте. Увидев Алексея и стервенея от ощущения безопасности, четвероногая пигалица заливалась все громче.
Ведущая в сени, выкрашенная в белый цвет дверь пропела скрипуче, выпуская на крыльцо колоритного старика. Алексей думал, что такие встречаются только в кино. В громадных валенках, в ватных штанах, пестрой красной рубахе, замусоленной телогрейке и шапке-ушанке. Если бы еще «уши» шапки торчали в разные стороны, то картина была бы просто идеальной.
Старик остановился на ступеньках и, прищурясь, пристально посмотрел на Алексея. Тот понял, что хозяина настораживает его внешний вид. Грязный, в мокрой куртке и странном комбинезоне, он, конечно, не был похож на участника конкурса красоты.
— Ну? — наконец спросил старик.
— Извини за беспокойство, отец, — начал Алексей, пытаясь определить верный тон для общения с этим человеком. — Я летчик, попал в аварию. Поранился серьезно, да и в реке вымок. Не пустишь обогреться да в милицию позвонить?
Старик прищурился еще сильнее, отчего его глаза и вовсе превратились в две узкие щелки, а морщины на лице обозначились настолько резко, словно они не появились со временем, а некий умелец вырезал их ножом на задубевшей коже.
— Это когда ж авария-то случилась? — недоверчиво осведомился дед. — Что-то я не слыхал ни про что такое…
— Ночью, — ответил Алексей. — Ночью еще, часа в три, должно быть. За посадками.
— За какими такими посадками? — поинтересовался дед. — У нас тут отродясь посадок не было. У Черевково, что ль? Аль у Пригородного?
— Да не знаю я, отец, как то место называется. Помню только, что через посадки шел, пока в реку не бухнулся.
— А чего купаться полез? — продолжал допытываться старик. — Чай, не лето на дворе.
— Так не полез я, — вздохнул Алексей. — Упал. Ночью-то не видать ничего.
— Хм-м, — на лице хозяина появилось озадаченное выражение. — По перегону, что ли?
— Не знаю, отец. Помню только, мостик там был деревянный, а рядом будка какая-то. На огород похоже.
Старик подумал, затем еще раз хмыкнул и тряхнул головой:
— У Соколово, поди?.. Эвон, куда тебя занесло, паря. Да тут, почитай, верст пятнадцать будет. Ты что же, все это время в речке бултыхался?
— Так я, отец, сознание потерял. Ударился, — Алексей повернулся к хозяину левым плечом и продемонстрировал рану.
Загребая огромными, подбитыми кожей валенками, старик спустился с деревянных ступенек, прошел через двор и остановился в метре от калитки.
— Эвон как тебя угораздило. — Он внимательно вгляделся в рану и покачал головой. — Заразу ты подхватил, паря. В больницу бы тебе надо. А иначе, мигнуть не успеешь, без руки останешься. И хорошо токмо ежели без руки, а то, глядь, и того хуже.
— Отец, мне бы обогреться, — попросил Алексей. — Замерз я.
— Немудрено, что замерз, — философски заметил старик, отодвигая на калитке щеколду и пропуская Алексея во двор. — А ну цыть, Уголек! — рявкнул он на заливающуюся собаку и указал Алексею на дом. — Заходи, паря, только, на всякий случай, имей в виду: у меня зять в отделении милиции служит.
— Да ну? — слабо усмехнулся Алексей. — Вот с ним бы мне и поговорить.
— Зачем? — не понял старик.
— Так понимаешь, двое нас было. Второй там остался, у самолета.
— Вон чего, — понимающе тряхнул головой хозяин. — Ну, поговорить-то можно, закавыки тут нет. А тебе, паря, и правда, надо обогреться. Вона губы у тебя синюшные какие. Давай заходи да поближе к печке садись.
Алексей тяжело прошаркал через узкие морозные сени, толкнул дощатую дверь и вошел в комнату. Здесь было жарко. Горячий воздух поглотил Алексея и окутал его, словно ватой, расслабляя уставшие, зажатые от холода мышцы.
Старик вошел следом и прикрыл за собой дверь.
— Садись-садись, — кивнул он Алексею.
Тот последовал совету, придвинул табурет и устроился у самой печи. От тепла у него даже закружилась голова.
— Ты бы эту свою… куртку да костюм снял бы, — предложил старик. — Я их на печь положу, быстрее просохнут.