Пару раз Алексей останавливался и прислушивался, не идет ли электричка. Но вместо долгожданного тягучего, однообразного перестука колес слышал лишь лай собак да редкие завывания ветра. Но, что было куда хуже, Алексей давно перестал ориентироваться в узеньких улочках поселка и теперь никак не мог сообразить, в какой же стороне вообще находится станция. Возможно, он, сам того не желая, уходил от нее все дальше.
Наконец в одном из переулков появился первый прохожий, помятый мужичок лет сорока пяти в болоньевой темно-фиолетовой куртке, ватных штанах и кепке. Алексей заметил его метров за пятьдесят. Старательно пыхтя и потея, мужик вытаскивал со двора на улицу старенький двухколесный велосипед, тот никак не хотел проходить в узкую калитку, цепляясь то рулем, то педалями. «Велосипедист» матерился, громко, со смаком, и периодически пинал железного коня коленом. Алексей свернул в переулок и торопливо зашагал к мужику, молясь лишь об одном: чтобы тот не вытянул, наконец, своего раздолбанного «минскача», не сел на него и не укатил в противоположном направлении.
Когда их разделяло метров пятнадцать, велосипедиста вдруг осенило. Витиевато матернувшись, забулдыга поднял двухколесное чудо и попросту перетащил через забор. Судя по улыбке, он был очень доволен собственной сообразительностью. Освободив велосипед, забулдыга вывел его на неровную замерзшую дорогу. Алексей вдруг представил, как этот небритый «спортсмен» сейчас лихо вскочит в седло, даст старенькому «Минску» шпоры, велосипед заржет, словно лошадь, и, встав на заднее колесо, унесет ездока прочь. Он уже открыл было рот, чтобы произнести заготовленное заранее: «Будьте любезны, не подскажете ли вы мне…», но тут же осекся, сообразив, что общаться с помятым владельцем велосипеда подобным образом все равно, что слепому разговаривать с глухим.
Алексей бегом преодолел разделявшее их расстояние и, схватив мужика за плечо, буркнул:
— Слышь, кореш, до станции далеко туг?
Помятый вздрогнул, обернулся, увидел истерзанного, перепачканного чердачной пылью Алексея и осклабился полусгнившими зубами, среди которых рукотворным памятником отечественной стоматологии торчала пара похабных металлических фикс.
— Гы, братан, — с невообразимым полублатным придыханием произнес помятый. — Ну ты, в натуре, шугнул мя.
— Станция-то где? — упрямо повторил вопрос Алексей, глядя в тусклые, бесцветные глаза велосипедиста.
— Ты заблудился, что ли, братан? — хмыкнул тот. — Ну вот дальше по улке пойдешь, как увидишь кирпичный дом с красными ставнями, сразу налево, через речушку, по мостку. А там еще четыре двора и ровнячком к кассе выйдешь. Там и станция.
— Ага. Слышь, а до Ростова далеко? — задал новый вопрос Алексей.
— Эвон ты куда хватил, — заржал помятый. — До Ростова. Да до Ростова, братан, верст эдак девяносто будет.
— А какой тут ближайший город покрупнее есть?
Велосипедист нахмурился:
— Да ты че, братан, не здешний, что ли? Правда, что ли, заплутал?
— Правда, правда, — теряя пришибленно-развязный тон поторопил Алексей. — Какой здесь город-то?
— Ну, город… Шахтинск город. Но это пятнадцать верст. А хочешь, садись, я тебя за «чирик» на багажнике довезу, — сострил помятый и заржал хрипло.
— Шахтинск, говоришь?
— А в другую сторону — Гуково, но тот поменьше. И Каменск. Тоже верст девяносто.
— И скоро электричка на этот Шахтинск?
— Электричка? Кто же ее знает? Кабы ты время сказал…
Алексей посмотрел на часы:
— Пять минут пятого.
Глаза помятого внезапно загорелись странным, живым, осмысленным блеском.
— Классные часики у тебя, братан, — восторженно проворчал он. — Слушай, на хрен тебе этот Шахтинск? Давай твои тикалки пихнем, возьмем пару фуфырей, вмажемся. Пойдем ко мне, посидим. Да ты не дрейфь, — принялся уговаривать он, мгновенно оценив выражение лица собеседника. — Есть у меня тут один кореш, он, гадом буду, за твои часики семидесятник отстегнет. Как с куста. Возьмем парочку белянского, по литрушке, вмажем, посидим, за жизнь побазарим.