Отлично! Срочно нуждаюсь в помощи! На это они всегда откликаются.
Затем, как пишется в книгах, микрофон промурлыкал что-то не касающееся меня. Чарльз, наверно, встал и ушел в другую комнату. Потому что, заговорив снова, она будто ушла от всевидящего ока стражи. Если за ней наблюдают, подумал я, значит, она чувствует себя не в своей тарелке и не хочет говорить при посторонних.
— Теперь говори, — сказала она, — как ты жил?
Нуждался в тебе, сказал я себе, как жил — вот так и жил!
— Даже не знаю, — сказал я. — Ты ведь меня знаешь. Только спустя год могу сказать, как. Или пока кто-нибудь мне об этом сам не скажет.
— Эдди, прекрати баловаться, ты ведь знаешь, как ты жил. Отвечай.
Фраза рассмешила меня. Гвен говорила уже не как девчонка, а как Гвен. Тут я посмотрел на окна жилой комнаты. Там шторы не опускались, и в проеме был виден Чарльз. Он был в трусах и майке. Атлет, гора мускулов. О Боже, подумал я, неужели в этих трусах он ложится к ней в постель?
— Эдди?
— Что?
— Ты молчишь. Я думала, ты повесил трубку.
— Я думал, что поднял тебя с постели. Извини, если это так.
— Да, я уже спала.
В окне появился Чарльз, держа в руках банку пива.
— Тогда извини, — сказал я. — Иди спать. Мне просто была нужна твоя помощь.
— А-а.
— В одном щекотливом вопросе.
— Она залетела?
Ревнует? Чарльз хлебал свое пиво. Надо закинуть еще один крючок, детка, подумал я, поговорим еще. Я положил в телефон второй никель.
— Эдди?
— Да.
— Ты исчезаешь.
— Нет, я здесь. Ты знаешь, воспоминания… Извини, моя дочь Эллен в опасности, а совсем не то, что ты думаешь. Ты помнишь Эллен?
— Да, помню.
— Она совсем взрослая.
Гвен молчала. Я видел, как Чарльз что-то сказал ей из другой комнаты. Что — я не слышал. Но зато я услышал другое. Хоть Гвен и зажала трубку ладонью, прошло это знаменитое повторение: «Это просто один старый знакомый!» Он еще что-то сказал, а я подумал: возьми-ка, дружище-скуловорот еще баночку, потому что «просто старый знакомый» будет на линии, возможно, еще долго.
— Эдди, — сказала Гвен, — я, наверное, пойду. Уже поздно.
— Хорошо, — сказал я. — Я расскажу тебе все, когда увидимся.
— А когда? — спросила она.
О Боже, подумал я, какой странный договор у них там наверху!
— А когда для тебя лучше? — спросил я.
— После полудня будет поздно.
— Утром я не смогу. Эллен придется ждать еще день.
— Она больна или?.. — спросила она. — И вообще, почему именно я?
Англичане говорят в таких случаях «погода ушла».
— Позвоню завтра. Во сколько?
— В шесть, — сказала она. — Спокойной ночи.
— Подожди, подожди, — сказал я.
— Эдди, — сказала она. — Мне только сейчас пришло в голову, что ты пьян.
Я увидел, что Чарльз начал как-то странно вести себя в соседней комнате. Будто разыгрывал пантомиму, напоминая мне котенка, играющего с фантиком.
— Эдди!
— Что? О-о! Извини, здесь назревает потасовка. Рядом со мной, за будкой. Ты слышишь? В баре полно футболистов. Сегодня в Нью-Йорке был большой матч!
— Не знаю, — ответила она. — Мне не нравится футбол. Кстати, Эдди, а где ты взял мой номер телефона?
— В самолете встретил Чета Колье. Он дал.
— Значит, ты знаешь и мой адрес?
— 116, Восток, 12. Так в записке.
— Тогда увидимся завтра.
Она повесила трубку, выключила свет и подняла штору. Я постоял, наблюдая за Чарльзом. Затем прошел до угла и остановил такси.
В «Алгонкине» для меня лежали три записки. С одним и тем же содержанием: звонил мистер Штерн.
Эллен наверху не было. Но она оставила листок бумаги со словами: «Звонил твой друг, мистер Колье, и, поскольку тебя не было, он сказал, что подойду я. Он решил показать мне „его“ Нью-Йорк». Затем шла приписка другой рукой: «Можем вернуться поздно. Не волнуйся, я позабочусь о ней. Искренне ваш, Чет». Было три часа ночи. Я слишком устал, чтобы гадать, где они.
Глава двенадцатая
Я висел на стене, подвешенный за рубашку на крюк. Висел вверх ногами, одежда сползала вниз. Висел как олицетворение отчаяния. Но чье? В длинной, прямоугольной комнате никого, кроме меня, не было. Только на противоположной стене расплылся огромный глаз. Бровь, неодобрительно изогнутая, была до боли знакома. Глаз чего-то ждал от меня, а я бездействовал. Да и что я мог поделать, висящий вверх ногами, беспомощный, как спеленатое дитя! А неодобрительно всматривающийся глаз совсем парализовал меня. Смилуйся, взмолился я, прекрати ТАК смотреть! Дай мне шанс! Но глаз знал, что он прав. Мое нутро было сломано, и никто ничего не смог бы с этим поделать.