— Сейчас, отец.
И тут с ним случилась давно забытая мной вещь. Какая-то дикая ярость, появляющаяся у него неожиданно, какая-то волна гнева, парализовывавшая меня, ребенка, выплеснулась из него.
— Эвангеле, ЗАКРОЙ ДВЕРЬ! — заорал он дрожащим голосом.
Он уставился на меня. Голова его подрагивала от возбуждения, он бешено вращал зрачками, пока я не встал и не сунул ножку стула в ручку двери. Сердце мое ушло в пятки! Мне было 44, а ему 80, он был болен, почти умер, и все же, когда его лицо налилось кровью, как губка, и все тело задрожало, я ощутил страх. Тот самый страх детства. И я ему подчинился.
Закрыв дверь, я вернулся. Он лежал на боку и рукой шарил под матрасом. Тяжело для него, я видел, с каким трудом он двигался. Он перевернулся на спину, в руке что-то сжимал.
— Подойди.
— Что это, отец?
— Ближе.
— Да, отец.
Он неожиданно схватил меня свободной рукой и больно сжал. Ладонь была мокрая, дрожащая.
— Эвангеле, ты любишь своего отца?
— Да, отец.
Он сжал мою руку еще сильнее и потряс, насколько позволяли силы.
— Вытащи меня отсюда! — сказал он.
И раскрыл ладонь.
— Смотри! — сказал он.
Я увидел черный кошелек.
— Сначала, — продолжил он, — мы едем домой. Я надеваю костюм. Затем берем такси. Деньги есть. Мы едем в «Эмпайр Стейт Билдинг», там мой банк. Но это тайна. В моем отделении, в ящичке, лежат бумаги, страховки, акции и прочее. Все там. Вот ключ, гляди. — Он открыл кошелек и показал ключ. — Я покажу тебе все, чем владею. Затем мы садимся и обговариваем с мистером Мейером условия ссуды, понимаешь?
Я потерял дар речи.
— Отец, доктор думает, что тебе лучше побыть здесь…
— Это ее доктор, Эвангеле…
— Майкл говорит…
— Это Майкл будет учить меня бизнесу? Сорокалетний мужчина слушает женщину, и до сих пор их дом записан на ее имя! А доктор Фурилло! Я играл в пинокль с его отцом и выигрывал у этого спагеттипожирателя тысячу раз! Этот идиот не смыслил в картах. Как он сделал сына доктором, объясни мне?
— О’кей, отец, — сказал я. Я сдался.
Он сжал мой локоть изо всех сил.
— Спасибо, Эвангеле, спасибо. Итак, завтра? Да? Рано утром мы уезжаем? Закажи такси. Мы едем домой, я принимаю ванну, надеваю синий костюм, шикарную рубашку, галстук, лаковые туфли, причесываюсь… Ты увидишь, я кое-что еще могу!
— Отец, доктор…
— Эвангеле, ответь мне: неужели все будет к лучшему, если я останусь здесь? Я должен делать деньги. Она бросила мой дом. Говорит, слишком большой, трудно убираться. Когда у меня было много денег, убираться было легко.
Его глаза наполнились слезами, он разгневался.
— А теперь она подцепила этого бродягу! До меня ей дела нет. Весь год я ем одни консервы. Даже суп, и тот из банки. Я говорил ей: Томна, почему каждый день консервы? Почему так неожиданно? А она даже не посмотрела на меня! Тут я понял, что происходит. Скажи, у тебя с Франс сложности?
— Флоренс, отец. А откуда ты знаешь?
— Знаю. Тысячу раз говорил тебе, бери в жены гречанку. Они сидят дома.
— Да, отец. Ты всегда повторял это. Ты сам женился на гречанке. Поэтому не надо винить ее в каких-то надуманных грехах.
— Ты сам увидишь.
— Она отдала свою жизнь тебе.
— Один раз, один раз…
Его глаза снова заполнила влага. Он невыносимо страдал. Первый раз в жизни мне стало до боли жаль его. И он увидел это.
— Ты — хороший мальчик, Эвангеле. Но ничего не понимаешь в женщинах.
— Но Флоренс не изменяет мне. Трудности в другом…
— Как знать… Не хочу открывать тебе глаза, но ты хоть раз задавал себе вопрос, а где она сейчас?
— Да дома, где еще?
— Угу, дома. Думай лучше. А с кем? Подумай, подумай. Даже твоя мать, видишь?
Дверь была закрыта, кто-то рванул ее. Затем постучали. Я собрался идти открывать, но он схватил меня свободной рукой и прошептал: «Пускай немного понервничают!»
И громко закричал: «Пускай! Пускай!»
Затем он снова открыл кошелек и достал ключ. Единственное свое богатство.
— Завтра все покажу тебе. Ты — молодец!
Он притянул меня к себе и поцеловал. От него пахло кислым.
Раздался повторный стук.
Из-за двери послышался голос сестры:
— Мистер Арнесс, я хочу растереть вас спиртом!
Отец улыбнулся: «Спиртом!»
Он кивнул мне, и я вытащил стул из двери.
— Ему нравятся растирания, — сказала сестра, войдя в комнату.
Отец расплылся в глупой улыбке.
— Шалун! — сказала сестра, поворачивая его на живот.
Надо было видеть, с каким удовольствием он переворачивался: как пылкий любовник. Отец все еще был чувственным мужчиной.