Мать рассмеялась. Даже Майкл выдавил грустное хихиканье.
— Над чем смеетесь? — потребовала Глория, заторопившись из кухни с лимонным желе, грозящим вывалиться из миски. — Я вышла, и все начали смеяться. Почему не смеялись, когда я была здесь? Я тоже люблю шутки.
— Мы смеялись над моей глухотой, — сказала мама.
— И как хорошо, что иногда она кое-чего слышит, — добавил я.
— Теперь понятно, — сказала Глория.
Мать наклонилась к ней и поцеловала в щеку, в то место, где виднелись морщины, почти в шею. Она относилась к Глории так же хорошо, как и ко всем.
— Но кто-то должен побеспокоиться и о деньгах, — сказала Глория.
— Разумеется. И я рада, что ты — первая, Глория, — ответила мама. — А теперь, дети мои, я пойду отдохну, а то еще засну прямо за столом.
— Я провожу тебя, — сказал я и встал.
— Желе плохое для вас, — съязвила Глория. — Жаль! А мы с Майклом любим желе! Правда?
Мы уже не слышали, что ответил Майкл. Да и что он мог ответить?
— Куда ты сейчас поедешь, Эв? — спросила мать, когда мы проходили по залу.
— У меня встреча в городе. Должен приехать к этому человеку домой к шести, самое позднее. А уже полдевятого! Пока сяду на поезд, пока доеду…
Мы остановились у спальни.
— Знаешь… Я всегда хотела сказать тебе… — начала она. — Слава Богу, у тебя есть Флоренс. Майкл женился удачно, и у него все хорошо. Но ты женился на той, кто дала «класс» семье. Флоренс сделала из тебя человека. Вчера я получила от нее чудесное письмо. Пишет: позаботьтесь об Эвансе. Мол, он — хороший человек. И так прекрасно написала. Она пишет письма, и их хочется сохранить. Ты привел в нашу семью лучшее из того, что мог. Надеюсь, ты понял меня?
— Да. Флоренс — отличная женщина.
— Я только раз волновалась. Ты тогда пришел ко мне и сказал, что думаешь расстаться с ней. Сказал будто в шутку. Наверно, хотел узнать мое мнение. Для меня это серьезно. Я сказала тогда: не вздумай, Эв, наберись терпения. Хорошие люди — не мед по характеру. Легкие женщины и есть легкие. А я выглянула в окно, когда ты ушел, — я не говорила тебе об этом, — и увидела девчонку в твоей машине. Она ждала тебя. Светлые волосы. Я молилась Богу, чтобы ты задумался над тем, что делаешь. Итак, Эв? Ты будешь думать?
Моя очередь отвечать. Но ее уроки не прошли даром, я ничего не выдал, кроме «Разумеется, мам, разумеется».
Мать нагнула мою голову к себе и чмокнула в щеку.
— Я знаю, что ты будешь думать. Ты всегда был хорошим мальчиком.
Она пожелала мне спокойной ночи и затворила дверь.
— Не хочешь желе? Скажи, чего хочешь? — спросила Глория, когда я вернулся.
— Глория, — ответил я, — как ты думаешь, позволительно ли мне выпить?
— Конечно, за кого ты нас принимаешь?! Неужели у нас нет в доме что выпить? Мы заперли бутылки, — добавила она. — Кто-то пьет и пьет из них. Я уже уволила одну уборщицу, а бутылки все пустеют.
— Дело рук Майкла! — заявил я.
— Ага, вали все на Майкла. Хватит столько?
— Глория, ради Бога, это же полпорции для одного глотка…
— Смотри, Эдди, если тебе взбрело в голову напиться…
— Вот так лучше.
Она накапала приемлемую дозу.
— Эй, эй! — крикнул я. — А бутылку-то зачем убирать?
Она вернулась, поставила бутылку на стол и сердито плюхнулась в кресло.
— Глория, — начал я, — я придумал теорию…
— Не напрашивайся, Эдди, на неприятности…
— …по которой выходит, что абсолютно все, кого я знаю, включая и старую мою маму, способны существовать в мире только потому, что все они носят маски того или иного рода и прячут от других свое настоящее лицо. Как тебе моя теория?
— Мозги у тебя лихо закручены! Я никогда не понимала и десятой доли твоих…
— Глория, ты ведь можешь быть и не такой скупой, какой притворяешься…
— Я поняла. Ты собираешься нализаться. Прошу тебя сделать это в другом месте.
Я опрокинул в себя другую порцию, чмокнул Глорию — вкус был горький, — тряхнул руку Майкла и ушел.
Глава четырнадцатая
Мое сползание в больницу для умалишенных оказалось серией открытий. Весь путь вниз я проделал, ощущая в себе нечто удивительное — это можно выразить словами: «Ну вот! Я, наконец, нашел объяснение всего!» Видение каждого следующего дня в корне отличалось от видения дня прошедшего. И чем больше я познавал себя, тем более неординарным становилось мое мышление. А вскоре оно вообще ушло «за рамки». И чем страннее становилось мышление, тем страннее становилось поведение.
К примеру, в тот день я сделал открытие, вдребезги разбивающее последние остатки иллюзий, — меня уже не удовлетворяла фраза, обращенная к себе: «Парень, науку сокрытия твоих самых сокровенных чувств ты всосал с молоком матери, и со дня рождения ты только и делал, что каждый день облачался в новую маску». Я пошел дальше: стал представлять, что все мы по сути — маски. Каждая — для своего особого случая. Я начал думать обо всем сущем, что окружало меня: об одежде, автомобилях, свертках с бутербродами, зданиях, а фактически обо всем, на что ложился мой глаз, — как о фальшивой оболочке, как о рекламной обложке. Я начал думать о нашей цивилизации как о скопище масок, подобий, штампов и сюжетов.