Ложкой дегтя в огромной идиллической бочке меда был его сын. Сын спивался и упрямо, как выяснилось позднее, делал все, чтобы запятнать общественный образ отца. Во всем прекрасно отлаженном механизме только он звучал диссонансом. По одному случаю Финнеган лишил его наследства и дал тому на руки последнюю сумму денег. Сын потратил все деньги на экспозицию, где его отец выступал в роли главного героя сомнительных фотографий. Набор снимков ни одно уважающее себя издательство не напечатало бы под угрозой подачи судебного иска, но сын раздаривал снимки налево и направо совершенно бесплатно всем, кто мог найти удовольствие в их содержимом.
Кроме сына, Финнеган держал под контролем все аспекты своей жизни. В отличие от своих соперников и конкурентов, по вечерам он не сникал, а вновь оживал. Потому что после верховой прогулки и получасового ужина, приносимого ему прямо на кушетку, он засыпал. Его подруге на данный день четко намекали, что она ни в коем случае не должна засыпать рядом. Только застыть и ждать, пока не заснет босс, затем тихо встать и уйти. Ни при каких обстоятельствах он не должен видеть ее при пробуждении. Финнеган просыпался свеженький как огурчик. Его уже ждал доктор Крускал, личный врач, являвшийся к нему по вечерам пять раз в неделю. Три раза он впрыскивал Финнегану В16 или другие секс-гормоны, модные в данное время. В другие дни он приходил просто поглядеть, здоров ли босс. В эти визиты он массажировал Финнеганову простату, глядел его горло, взвешивал его или менял слишком яркую лампу. В общем, делал что-то, чтобы Финнеган чувствовал заботу.
После сна — душ шальными струйками. Затем облачение в свежий синий костюм. Люди, видевшие Финнегана в том же костюме утром и вечером, млели. Как он умудряется так работать и выглядеть таким свежим?!
Серьезные встречи с клиентурой и представление программ Финнеган планировал на вечер. Помолодевший ото сна и душа, он обозревал коллег, чьи мозги затуманились от длинного и тяжелого рабочего дня. На этих встречах каждый высказывал свои соображения по проблеме, Финнеган же, выглаженный, причесанный и бодрый, сидел и терпеливо слушал. Терпение его тоже было легендарным (терпение само по себе — оружие!). В конце встречи он принимал решение, и оно было окончательным. К тому времени, а если точнее, к 11.15, люди выслушивали столько противоречивых оценок и горьких суждений, что их общим страстным желанием было появление человека, могущего подвести черту под всем, что наговорили за несколько часов. И заключительные слова мистера Финнегана лились бальзамом на их души. Они даже успевали на последние поезда в Гринвич или Монте-Клер. Мистер Финнеган и это принимал во внимание. Он знал расписание пригородных поездов.
По окончании работы его отвозили домой, в Маунт-Киск. Глаза его уже слипались, но он всегда шел первым делом в спальню жены, чтобы поцеловать ее и пожелать спокойной ночи. Ведь он был католик и хороший муж. («По воскресеньям, — как он неоднократно повторял, — я принадлежу жене!») Что происходило между мистером и миссис Финнеган в их полуночные встречи, никто не знал. Наступающий рассвет всегда заставал Финнегана в его неотапливаемой башне.
«Нарушал ли он свое отлаженное бытие?» — подумал я.
— У вас кто-то из знакомых лежит в госпитале? — спросил я.
— Ш-ш-ш! — зашипел Дэнни.
— Ничего, Дэнни! — сказал мистер Финнеган и повернулся ко мне. — Насчет речи, может, ты и прав. Эта штука — простота, не так-то легко дается. Охо-хо! Останови машину! Давай-ка пройдемся, Эдди. Нет, я приехал из-за тебя.
Машина остановилась. Дэнни открыл двери.
— Давай, Эдди, вытягивай ноги, разомнись. Набираешь вес?
Мы пошли пешком. «Ройс» ехал сзади. Говорил мистер Финнеган:
— …Во-первых, я с тобой. А это значит, что компания тоже с тобой. Столько времени, сколько потребуется. Во-вторых, с тобой происходит одна серьезная штука. Она серьезна настолько, что я взял на себя смелость вчера позвонить твоей жене…
Он помедлил неуловимую долю секунды и украдкой рефлексивно повернул голову через плечо. Он забыл, как зовут мою жену, и искал Куртц, которая, разумеется, должна это знать. Но «ройс» был сзади на десяток метров.
— И что вы сказали Флоренс? — произнес я, делая ударение на ее имени.
Он с ходу уловил: