Он сунул мне руку под локоть с грацией boulvardier, и мы вместе прошествовали в б 12-ю комнату.
— Каков вердикт? — спросил отец. Затем, заметив брата, спросил его: — Какого черта тебя занесло сюда? Если нужны деньги, можешь проваливать.
— Я уйду, — парировал Джо, — только хотелось в последний раз взглянуть, перед тем как ты оттопыришься окончательно!
— Только после тебя!
Они начали перебрасываться фразами по-гречески. Я понял только фрагменты. «Обгадил подстилку», где «подстилка» на греческом слэнге значило «нижнее белье». Оба резвились как дети, смеялись и обзывали друг друга непристойными словами. Затем, в разгар перепалки, зашла та самая, кровь с молоком, молодица с сестрой постарше возрастом. Они потребовали очистить палату и, не обращая на нас внимания, начали бесцеремонно готовить отца к ванне.
Финнеган спросил, куда я запропастился, как только я вышел от отца. Он взял меня за руку и сказал: «Проводи меня до машины!» Толкая за локоть, он повел меня к выходу. Проходя мимо группы женщин, я услышал Флоренс. Она излилась в благодарности Финнегану!
Мы шли дальше, Финнеган не остановился, чтобы выслушать Флоренс. Осел топал сзади.
— Спасибо за Тэйлора, — сказал я. — С вашей стороны это…
— Не стоит, — перебил он. — Тебе нужна была помощь. Чем смог, тем и помог. — Он обозрел стоянку, увидел свой «ройс» и быстро пошел к нему, не отпуская меня. — Кроме того, меня волнует не твой отец. Ему уже вряд ли кто поможет. Меня волнуешь ты.
— Я тоже хотел потолковать об этом, — сказал я. — По-моему, я кончился.
— Чепуха! У тебя еще тридцать лет в запасе, тридцать продуктивных лет!
— Я не это имел в виду. Мне кажется, моя полезность компании стоит под большим вопросом. И я бы хотел…
— У тебя кризис, — сказал он. — У меня был такой же. Я преодолел его. Хотя он был поменьше — всего несколько дней. Некоторые называют его «мужской климактерический период», последние любови и прочее, у нас они тоже случаются, как у девчонок. Эксцентрическое поведение, сомнения во всем, импотенция и сомнения в потенции… Я все это знаю. Ты ведь еще и живешь неправильно, ни зарядки, ни питания. Не уважаешь своего тела! Я был у тебя дома. Натоплено до сумасшествия — как ты можешь спать в такой жаре? А зарядку… ведь не делаешь? Не удивительно, что член не встает!
— Хочу опровергнуть вас, — ответил я. — С ним все в порядке. Непорядок в другом.
— Первый признак — отказ члена. Я-то знаю.
— Проблем с этим нет! — вскипел я.
— Хорошо! Хорошо! — пригрозил он. — Жди, и день придет. Я видел, как подобная штука приключается с чемпионами по развратным делам!
— Дело не в моем теле! — сказал я. — Я разочаровался в себе и в мире!
— Ах вот оно что! — протянул он.
— Мне все кажется ненастоящим и ложным.
— Что, к примеру?
— Наша профессия, если хотите.
— Согласен, она на дурачков, и что же с того?
— Сыт ею по горло.
— Каждый день ты занимаешься нестоящими, пустыми делами. Ты окружен вселенской профанацией жизни.
— Я нахожу лжецов во всех знакомых. Я — лжец, вы — лжец, все.
— Разумеется. А как ты мыслишь, что произойдет с нашим миром, если кто-нибудь начнет резать правду-матку? Мы живем благодаря негласному договору, основным положением которого является запрет на высказывания правды друг другу. Представь, что в бизнесе все говорят правду, — кто станет покупать товар? Именно изрекаемая ложь — всегда нацеленная на благо — позволяет нашему миру не рассыпаться как карточному домику. Ты не говоришь, что действительно думаешь обо мне, я — плачу тебе тем же!
— Но по прошествии многих, заполненных ложью, лет человек перестает иметь свое собственное мнение.
— А ведь это и позволяет нам жить, не так ли? Ты думаешь, жена всегда говорит тебе правду?
— Не всегда.
— Ты прав, черт возьми.
— Давайте хоть минуту будем серьезны.
— Не надо. Ты играешь с огнем. Когда человек начинает задавать себе подобные вопросы, говорю по своему опыту, он расплачивается за них всю жизнь!
Осел, слушавший наши умные речи, расхохотался.
— Пожалуйста, одну минуту серьезности…
— Не надо. Почему я таскаю все время с собой Осла? Он служит мне противовесом.
— Не понял.
— Ты когда-нибудь смотрел на него вблизи?
Я попробовал.
У Дэнни было два лица. Одно — светилось гостеприимством, другое — печалилось ослиной физиономией, могильным юмором человека, научившегося жить в обществе, где он — клоун, презираемый, но презираемый людьми, на самом деле ничуть не лучшими, чем он сам.