— Артур, — ответил я, — здесь тебе не суд, а ты — не прокурор!
— И тем не менее вынужден требовать ответа. Изволь мне ответить, собираешься ли ты бросать дом, что означает Флоренс — прекрасную, достойную и чистую женщину с безукоризненным поведением, подобную которой ты нигде не найдешь, ради самки, которую перебрасывали с рук на руки, которую мяли и тискали, обрабатывали и продавали сотни раз? Ответь, ради Бога, Эдвард?
Дверь не выдержала эмоционального и физического напора Артура, защелка отлетела, дверь отворилась, и он влетел в комнату. Не теряя дыхания, Артур продолжил:
— …Я выдал тебе словесный понос двух черных мужей, которые занимались ею в течение долгого времени и о которой они отзываются не иначе как Бедное Белое Рванье…
Я врезал ему что было силы.
Он сел на задницу. Артур был крупным мужчиной, но я попал правильно. Кровь хлынула из его рта.
Медленно он поднялся.
— Знаешь, — сказал он, — я в отличной форме и могу сделать из тебя котлету!
— И не пытайся, — сказал я.
— Но разговор я продолжу. Хочешь ты или нет.
— Чей ты юрист? — заорал я. — Мой или ее?
— Не заставляй меня выбирать, потому что если я выберу, то не тебя.
— Тогда, если ты ее юрист, выметайся отсюда!
— Я сказал, что я не ее юрист. Я твой и ее. Ваш общий!
— Я плачу тебе, подонок, не за то, чтобы сажать шпиков к моей заднице!
— «Подонок» в данной ситуации неуместен, Эдвард. — Он понял, что изо рта идет кровь. — Будь добр, найди платок.
— С собой ничего нет, — ответил я.
Он рассмеялся.
— Ну туалетная бумага-то есть?
Кровь заполнила весь рот. Он ощупал зубы.
— В порядке? — спросил я.
— Вроде.
— Сейчас принесу тебе бумаги.
— Вот она, оборотная сторона медали. Или долг юриста, — сказал он.
Я поспешил в кухню. Оторвал край полотенца и замочил в раковине. Я немного зауважал Артура. Нужна не только храбрость, но и какое-то сочувствие, чтобы ТАК говорить со мной. Он действительно неравнодушен к моей судьбе. Возвращаясь с полотенцем, я сказал себе: прекращай ерепениться, выслушай его.
Он сел, вытер рот. Затем, наблюдая за ним, я снова почувствовал, что всегда чувствовал по отношению к нему в разных переделках: мне он, может, и не совсем по душе, но у него есть класс. Неудивительно, сказал я себе, поэтому он так и удачлив. Он прокашлялся и посмотрел на меня, требуя внимания.
— Эдвард, — сказал он, готовя меня к тому, что последует, — бывают случаи, когда лучшее, что юрист может сделать для клиента, это защитить его от самого себя.
— Артур, — ответил я, — прошу прощения и надеюсь, что простишь меня. Я — действительно не я…
— Совершенно определенно, что ты — это не ты, Эдвард. — Он уселся поудобнее в кресле, на котором бывало сиживал мой отец. И даже развалился на нем, словно судья в своих собственных апартаментах. Приготовился, сукин сын, вынести вердикт.
— Об этом, — он указал на челюсть, — больше говорить не надо. Я уже забыл.
— Я хотел сказать, что ты не знаешь юную леди, и, возможно, у тебя нет такого права… оскорблять ее…
— Я лишь цитировал материалы досье, лежащего в данный момент на бюро Флоренс. Сексуальные наклонности и моральные качества юной леди ни в малейшей степени не интересуют меня. И, — сказал он шутливо, — я не буду вдаваться в детали какой бы то ни было компенсации за мои услуги. Кстати, кое-какую сумму я должен был получить давным-давно. Если точнее, то еще до аварии. Позволю себе быть нелицеприятным, но наша фирма пока просто тащит тебя.
— Извини, — сказал я. С каждым извинением я становился все рассерженней.
— Я работал на вашу семью бесплатно потому, что в течение длительного времени мы были близки, потому что отец Флоренс… сам знаешь кто, но прежде всего потому, что я верю, что ты снова станешь тем, кем был прежде.
— Лучше прислал бы мне счет за услуги…
— Обязательно пришлю, когда у тебя появятся средства.
Я вновь чуть не врезал ему.
И убежал в кухню, благодарный случаю за возможность успокоиться. Поставил кофе. Налил стакан воды.
Вернувшись, я заметил, что он набрасывает что-то на листке бумаги.