А если серьезно, то я знаю, какого ты обо мне мнения. Но, как я тебе говорил раньше, не все то золото, что блестит, и наоборот. И придет день, когда ты с гордостью скажешь: „Это — мой сын!“ Я обещаю.
Твой любящий сын, Эвангелос, экс-Шекспир, ха-ха!»
Наискосок письма почерком отца было написано: «БЕЗНАДЕЖНЫЙ СЛУЧАЙ».
Почему меня так взбесили письма, я не пойму до сих пор. Трудно объяснить, но я начал швырять эту бумагу, рвать ее, топтать. Я немного сошел с ума, без сомнений. А по правде говоря, закончив читать свои письма, я рычал и плакал, как ребенок, впервые увидевший смерть.
В углу подвала я нашел еще одну вещь — игрушечный банк, подаренный мне в детстве отцом. Это была маленькая касса: кладешь монетку на пластинку и нажимаешь на рычаг, наверху появляется сумма. Наверно, эта игрушка и подлила масла в огонь. Я уже забыл к тому времени про этот злополучный «банк».
И от злости раскроил старую канистру с маслом топором. Масло растеклось по всему подвалу.
Отвечая на громовые раскаты мира, готовящегося к самоуничтожению, я пошел ему навстречу. Я нуждался в очистительном огне. Я думал о нем весь день.
И вот, лежа в густой траве теннисного корта и наслаждаясь зрелищем от собственной попытки показать миру горящее свидетельство навсегда покинутой одной жизни и в добром здравии и со всем возможным усердием приступившего к строительству другой, я чувствовал себя легким и счастливым. Языки пламени доставляли мне удовлетворение, глубокое и спокойное. Я отмечал смерть близкого мне. Парень, о котором я много думал и беспокоился, более не существовал. Эдди вздымался вверх по праздничному столпу огня верхом на искрах, рассекая сумерки и уходя пеплом в ночное небо.
Я встал, больше не прячась, и прошел через толпу, глазеющую на пожар. Я заметил их возбужденность — огонь поглощал старый монстр-дом. Казалось, у них такая же огромная нужда в чем-то страшном и разрушительном, что выжжет до основания самоомерзение, наполняющее их души. Их лица были мрачны, но благодарны, сосредоточенны и довольны. Никто не обратил на меня внимание.
Я ушел, сжимая в руках снимок горы Аргус. Я хотел отдать фото отцу. Может, это облегчит ему жизнь.
Кто-то так стремился увидеть огонь вблизи, что приехал на такси. Я сказал таксисту подвезти меня к госпиталю в Стамфорде. Когда мы поехали, он произнес: «Старые болячки должны исчезнуть. Пришло время других!»
Глава двадцать четвертая
Я ощутил себя юным, как будто снова стал студентом колледжа. Как легко, не напрягаясь, я мог тогда бегать! Как свободно перепрыгивал зеленый забор напротив Братства весной, когда подснежники ломают хрупкий ледок. Я прыгал с камня на камень и ощущал себя частью сезона. Я становился другом собак, охранявших фермы, и мы бегали по полям вместе. Точно такое же чувство общности охватило меня и сейчас. Машина дергалась из стороны в сторону, как мячик, подпрыгивая на рытвинах. Я постукивал по дверце, глядя наружу. Водитель удивленно обернулся, но понял, в чем дело, и понимающе улыбнулся. О, думал я, где же вы, бутылочки, распитые в одиночестве на схваченных морозцем холмах Новой Англии? Где вы, пробежки под дождем? Где вы, лунные ночи в лесу?
Я снова влюбился в просто жизнь. Как прекрасно ощущать свои 135 фунтов веса и перекатываться на сиденье такси как крепкий кусок высушенного дерева.
— Я никому больше не желаю зла! — крикнул я.
Таксист не услышал.
Я не мог представить, что и мне кто-то может желать зла.
Даже Чарльз! Даже Чет! Я почувствовал, что, попроси я у них прощения за боль, причиненную им, мои слова убедили бы их. Они бы просто не смогли продолжать ненавидеть и презирать меня.
Я стал братом всех живущих.
Как просто, к примеру, снова стать другом Чарльза. Гвен я больше не хотел. Никакого влечения, бремя любви сброшено с плеч.
Я захотел обойти всех, кому я нанес обиду, и попросить у них прощения. Я захотел сказать людям, очень кратко, потому что они не поймут обилия словес, что Эдди умер, что он больше не будет их беспокоить.
Я даже обещаю заплатить долги Эдди.