— Кто?
— Какая тебе разница кто? Ты что, из ФБР?
— Па, я только хотел спросить, откуда ты знаешь, что тебя ждут?
— Я говорил с ними.
— Каким образом?
— Какая разница, каким? Откуда я знаю? Что я — фэбээровец, что ли? Я устал, а здесь… — Он разжал кулак. — Возьми кошелек.
Я взял.
— Возьми, Эвангеле.
— Уже взял.
— Хороший мальчик. Внутри — страховка. Ты идешь в агентство, отдаешь и получаешь наличные. Затем в кассу и покупаешь билет.
— Какая компания?
— Что?
— Какая авиакомпания?
— Вчера ночью я сам все организовал. Постой! Я вспомню, вспомню, не волнуйся.
Он захлопал глазами, с ужасом думая, что не вспомнит названия авиакомпании.
— Эвангеле, — сказал он, чуть не плача. — Я записал на бумажке. Достань из пижамы, из кармана!
— Не ТВА случайно?
— Точно! — воскликнул он. — Она самая, завтра вечером. Ступай в кассу, место уже зарезервировано.
Он откинулся и подождал, пока энергия капля за каплей не перетечет в резервуар его силы. На его щеках горел румянец, а глаза лихорадочно блестели.
— Эвангеле, я не желаю слышать НЕТ ни от тебя, ни от других! Ты сажаешь меня в самолет. Все!
Воинственность всколыхнула его. Щеки загорелись. Я подумал, Боже, он ведь еще способен на перелет, способен, черт меня побери! И хотя протянуть он мог еще недолго, может, как он сказал, пять минут, может, день, может, неделя, но если бы только пять минут!
— Эвангеле, сейчас июнь, так?
— Да, па, только начался.
— Рай! В июне чистый, чистый снег тает и стекает с гор вниз. Ручьи соединяются в потоки и ниспадают со скал. Шум воды слышен даже по ночам. Ты не слышал, какой это шум! Э, да что там! Ты думаешь, в городе вода, да? Ни глотка нельзя выпить с удовольствием, одна хлорка!
Он пожевал губами и сплюнул. Это снова утомило его, и он затих на время.
— У этого человека есть сад, — продолжил он. — Он — турок, но славный человек. Старый мой друг. У него есть все фрукты. Зимой он живет в каменном доме на склоне холма и присматривает за садом. Летом деревья плодоносят, одно за другим. Каждую неделю, одно за другим, фрукты на деревьях созревают, и все лето у него свежие плоды. Сейчас — июнь, и у него абрикосы. Я хочу сесть под дерево, медленно притянуть к себе ветку и сорвать абрикос. Срываешь их легко, потому что они созрели, не то что здесь — на вид спелые, а вкуса нет! Я хочу посидеть с этим турком, со стариком, я ведь тоже старик, кушать абрикосы и наслаждаться покоем. Это — последнее, чего я хочу! Последнее, чего я прошу!
Фантазии смягчили черты его лица. Он уже не выглядел больным, а только усталым и успокоенным.
И тут я ощутил. Первый раз в жизни я взглянул на него, на маразматического старика, не как на препятствие, которое нужно преодолеть, не как на власть, которую надо обмануть или перехитрить, а как на такого же, как я, человека, чье естество раскрылось передо мной до самого конца, до самого донышка, — и я увидел, что его несчастья — это мои несчастья. Он был человек, и я был человек. Он стал мне братом.
— Я знаю, как ты занят, Эвангеле. Богач! Времени нет, чтобы полететь со мной. Я и не прошу. Только посади меня на самолет. Дальше не беспокойся. Найдутся добрые люди, помогут. Я легко схожусь с людьми. А турки, не слушай никого, прекрасные люди как соседи. Они отвезут меня в сад. Это все, что я хочу от жизни и от мира. Пять минут в саду!
Он закрыл глаза и ждал, что я отвечу.
По рассказам, иногда в войну раненых перевозили на большие расстояния в специальных кроватях с кислородным подводом. Ему тоже потребуется такая кровать. Дыхание отца сбивалось. Воспаление легких — это трясина, человек задыхается от собственных выделений, попавших в легкие, и тонет.
Неожиданно он вздрогнул, будто скинул пелену дремоты.
— Эвангеле! — сказал он. — Отвечай. Не бойся отца. Я вырос в мире, в котором от людей нельзя ожидать хорошего, даже от сыновей!
Времени говорить общими словами, умиротворяя его, не оставалось. Я должен был сказать «да», имея в виду, что сделаю, или «нет», и покинуть его. Оставить умирать.
— Эвангеле! — буркнул он.
— Да, па, сделаю.
— Ты — хороший мальчик.
Он поцеловал мне руку, первый раз в жизни, и почти тут же глубоко заснул.
Он лежал передо мной…
Пять минут в июньский день! Один-единственный абрикос!
Надо торопиться, пришло мне в голову, если я… если… неужели я и впрямь собираюсь?.. Но я же сказал «да»! И невозможного в этом нет, полет может состояться.
Если страховку обменять на деньги, если в кошельке действительно есть страховка, то матери тогда ничего не останется. Поэтому страховой полис неприкосновенен!