Ее грудь вздымалась.
— Да простит меня Бог, я собираюсь пожить для себя, — сказала она.
Ей было семьдесят два года.
И никуда нельзя было уйти от этого. Она праздновала смерть мужа, она радовалась его уходу.
Вторая чашка чая, эклер.
Она наслаждалась.
Закончив с пирожным, она вытерла губы и улыбнулась мне.
Мы купили старику шикарные ботинки и этим актом продемонстрировали последнюю любовь к нему: что больше его не виним, ведь он был по-своему воспитан и не знал, как жить по-другому.
День похорон был жарким и душным. Смог растекался толстым одеялом по всему кладбищу. В глазах щипало.
На похороны пришли люди, которые не видели отца многие годы. Они плакали.
Мама не плакала.
Она принимала соболезнования с подобающей скорбью, медленно наклоняла голову, но ничего не говорила в ответ.
Глава двадцать девятая
Если тот, кто надо, подписывает то, что надо, то попасть в «Гринмидоу» проще пареной репы. Но до тех пор, пока тот, кто надо, не подпишет другую бумагу, выбраться оттуда не так просто.
Я увидел доктора Ллойда, шустро двигающегося меж двух зданий, догнал его и схватил за локоть. Он — слушатель невнимательный, и поэтому я не стал толочь воду в ступе, а приступил сразу к делу.
— Доктор Ллойд, я готов выписываться хоть сейчас!
— Нет проблем, Эдди. Следующий раз, когда судья Моррис приедет сюда по расписанию, мы встанем и скажем ему, и как только он подпишет — вы свободны. Кстати, у вас есть где жить и как насчет работы?
— Мне нужны не дом и тем более не работа, доктор Ллойд!
— Вот как. Но учтите, судья обязан спросить, каким образом у вас появятся деньги на еду и на жилье.
— Весь фокус состоит в том, что, лишь обладая деньгами, человек может ответить, каким образом он будет их тратить. А когда их нет, то и ответа нет.
— Забавно, Эдди! — хохотнул он и огляделся. — Но судья Моррис сам не выносит решений, он лишь следит за их соответствием закону.
— Вот поэтому я хочу сделать вас своим союзником. Скажите ему, что я не собираюсь работать.
— И как долго?
— Я ушел на пенсию. Навсегда.
Он рассмеялся и снова огляделся вокруг.
— Эдди, ну поразмыслите сами. Мне пришлось ознакомиться с… В общем, я знаю, у вас есть шикарный дом…
— И не менее шикарная жена. Слишком шикарная для того, чтобы приклеить меня к ней снова. Доктор Ллойд, мне нужен покой и полная изоляция от людей.
— Но, Эдди, в мире, куда вы хотите уйти, полно народу…
— Их я не буду беспокоить. У них — свое, у меня — свое. Что такое?
— Что?
— Вы все время оглядываетесь!
— Я думаю, неужели нет никого, кто бы мог впустить вас на пару недель?
— Есть одна подружка, но ей самой надо найти человека, который бы любил ее.
— А вы не…
— Мне никто не нужен. Я возвращаюсь к полному эгоизму.
— Эдди, — рассмеялся он, — недостаток эгоизма никогда не стоял у вас на первом месте!
— Вот именно что стоял! Поэтому-то я строю стену вокруг себя. Не хочу более быть частью цивилизации.
— Вы — все равно часть! А что в этом плохого?
— Давайте не будем углубляться, потому что если мы начнем ворошить этот древний вопрос, меня отсюда не выпустят.
— Охо-хо, Эдди! Легко все отрицать и возлагать вину на всех, кроме себя. Представим, что все в ваших руках…
— Все бы сжег, клянусь.
— Что все?
— Все!
— Вам не нравится наша страна?
— Нет, страна прекрасная.
— И тем не менее — сжечь ее дотла, так?
— Нет, только города!
— Вы имеете в виду Гарлем и другие…
— Нет, я имею в виду города. С Гарлемом много проблем, но мы бессильны. Поэтому города надо сровнять с землей и потом начать все сначала. Весь Нью-Йорк с пригородами. Весь мегаполис несет нам одно дерьмо! Надо начать с голой земли. И мы можем позволить себе это.
— Эдди, хоть у меня рука теннисиста, но она уже начинает болеть! Полегче. — Он оглянулся. — Если будете говорить об этом каждому встречному, вас сочтут монстром!
— Когда они говорили, как я им нравлюсь, они высасывали последние капли жизни из моей души.
— Поговорим серьезно. Вы даже не знаете, какое впечатление производите на окружающих. Уже ходят всякие пересуды. Вы не отвечаете, когда с вами заговаривают.
— Точно. Я перестал общаться, и это — великолепно. Зачем постоянно общаться? Надо отключиться от мира! И оставить связь только с самим собой.
— Не согласен. Нам необходим диалог. И между нациями тоже.
— Разговоров больше чем достаточно. Куда ни плюнь — дружба, улыбка, заверения. И это лицемерие меня уже достало! Вам этого не понять, потому что по службе приходится быть дружелюбным. А задай вы себе вопрос, к кому вы относитесь с симпатией, а-а?