Теперь моим гардеробом занялась Флоренс. Мы вместе решили, что лучше всего я выгляжу не в синем или коричневом, а в сером. На галстуке, может, и надо допустить другой цвет, но костюм, туфли и рубашки — серые разных оттенков. Это позволяло Флоренс одеваться более разнообразно, но всегда мой серый выгодно оттенял ее. Поэтому в ее ансамбле всегда присутствовал намек на серое.
Теперь я всерьез заинтересовался женской модой. Первый раз в жизни я стал замечать, что носят женщины, а ведь до этого меня занимало лишь местонахождение роковых молний и застежек. Я ходил с Флоренс по магазинам, и мы покупали одежду ей, и — как она сама сказала — вскоре я отлично разбирался, что ей шло, на каких деталях она делала ударение, какие недостатки фигуры она скрывала и что стремилась свести к минимуму. Она даже начала ценить мой вкус. А мне понравилось. Мне действительно нравилось.
Спустя какое-то время мы стали с ней известны среди друзей как «Золотая пара». Прозвище пристало к нам не потому, что каждый из нас ежедневно проводил пять минут под ультрафиолетовой лампой и поэтому кожа наша стала золотой. Люди думали, что наша семейная жизнь идеальна. Жены ставили меня в пример своим мужьям как стопроцентного супруга. Когда же мужья делали притворные замечания касательно моего довольно бурного прошлого и тому подобного, то жены — о Боже! — защищали меня. Они говорили, что, вероятно, какое-то время ему было это необходимо, более того, даже при всей реальности его похождений они просто дико преувеличены. От зависти неудачников. Смешно ожидать другого. «Но! — заключали они. — Взгляните на него сейчас!»
Да, периодически нас звали на ужин в другие дома. Мы входили внутрь. Флоренс первой, поворачиваясь ко мне спиной, я помогал ей снять пальто и вручал его служанке. Затем мы шли в гостиную или, летом, в сад и садились рядом на диван или садовую скамейку. Я говорил хозяину или официанту, что мы оба хотели бы выпить, — напиток был всегда один и тот же, но я все равно узнавал мнение Флоренс — «Манхэттэн». Все знали, что за столом мы предпочитали сидеть вместе. Поэтому постоянно было это: «А сейчас мы вынуждены украсть вас друг у друга на часок. Вынесете ли вы разлуку?» Мы застенчиво обменивались взглядами и неохотно шли на это, но заканчивалось все равно одним и тем же — мы усаживались напротив друг друга. Она смотрела, что ем я, я смотрел, что ела она. Мы оба старались сократить калории в своем рационе. У меня была с собой маленькая серебряная коробочка, в которой хранились диетические вафли для нас обоих. Она носила в сумочке одну сигару, единственную в день для меня. Я получал ее в конце ужина.
Мы всегда приносили извинения и покидали хозяев немного раньше, чем другие, подразумевая, что более ни одной минуты не можем быть физически разлученными. Я усаживал Флоренс в «Континенталь», и мы отъезжали, оставляя позади себя сонм завидующих жен.
Поскольку дома секс не сближал, эту функцию выполняло другое. Мы наливали друг другу по «ночной» рюмочке и выпивали вместе. Иногда, если время было не позднее, мы раскладывали, потягивая виски с содовой, пасьянс на двоих. Затем медленно поднимались по лестнице, она в свою туалетную комнату, я — в свою. Там, не торопясь, переодевались, думая каждый о своем. Затем встречались в спальне, лицом к лицу с развитием наших взаимоотношений. Она купила себе несколько сексуальных ночных халатиков, эдаких немного более подчеркнутых в определенную сторону, чем ранее, но таких, которые мне нравились, из простой, мягкой ткани. Но ни один из них не сработал. И вскоре мы поставили на постели крест. Я уже давно не чувствовал необходимости изъясняться по этому поводу. Вместо секса мы читали: то есть я читал, а она — слушала. Чтение «Сидхартхи» заняло у нас много вечеров, и меня поразило, как много нового мы почерпнули из книги, читая ее по второму разу. Но действительной причиной нашего бдения над романом, кроме впитывания в себя страницы за страницей, параграф за параграфом, было другое — Флоренс вскорости крепко засыпала. А я оставался лежать на долгие бессонные часы, думая — что происходит? Что происходит?
Иногда я думал о Гвен. Но отгонял ее образ. Постепенно научился и полностью избавляться от него. Смысла в подобных воспоминаниях не было никакого.
Из-за неладов с любовным союзом для нас с Флоренс стало возможным другое — мы подружились. Я любил Флоренс. Она была настоящим другом. Фактически я в первый раз узнал другую Флоренс, не ту, на которой я когда-то женился, будучи сам совершенно другим человеком. Мы разительно изменились за те годы, прошедшие с наших свиданий на верхнем этаже ее отцовского дома. По крайней мере, теперь это была дружба.