— Не нужно, — ответил ей выступивший вперед пожилой пар-оолец с большим грубо ограненным сапфиром на тонкой морщинистой шее. — Он не может говорить.
— П-почему?
Она злилась на себя за эту запинку. Собрав все свое самообладание, женщина гордо поднялась и посмотрела на лекаря прямо, без страха, не заискивая.
— Он лишен этой возможности за глумление, — ответил мудрец ровно.
— Леди Дарида? — тихо обратился к ней Арет, прибывший с ней лекарь. — Я могу попробовать привести его в себя.
— Нет, — не давая себе пасть в пучину отчаяния, ответила Дарида. — Здесь нельзя шептать. Мы не для того… — она сбилась. — Вы! Приведите его в себя! — голос звенел. — Может быть, вы пытаетесь отдать мне тело!
— Я понимаю вашу обеспокоенность и сделаю это перед самым вашим отбытием, — спокойно ответил мудрец, так, что мурашки пошли у Дариды по коже. Она напомнила себе, что в Приюте работают лучшие целители, и раз Дарис жив, то будет и цел, пусть и не сразу. — Вы уходите сейчас?
— Где тот, кто… с кем он подрался? — осведомилась Дарида, уже немного придя в себя.
Неожиданно красивый для дикаря мужчина выступил вперед, ничего не говоря. За ним пряталась девушка, скрывающая свое лицо платком цвета молочной карамели. Дарида вгляделась в черные лица, запоминая каждую черточку: скоро этот мужчина умрет в страшных муках, а дочь увидит, к чему приводит ее глупость.
— Я должна просить вас простить моего сына, — хмуро сказала она, глядя в тяжелые черные глаза. Пар-оолец не двигался, и она сделала к нему шаг, протягивая на вытянутых руках литую шкатулку, покрытую позолоченной резьбой. — Тут драгоценные камни, собственность нашего рода. Больше, чем любой выкуп за брак. Здесь не добывают таких и не ограняют их так чисто. Прошу принять их и простить его.
Отец мрачно взял шкатулку — Дариде показалось, что он тут же перевернет ее дном вверх, и рубины, изумруды и алмазы покатятся по пыли — и кивнул, не говоря ни слова.
— Друг, ты прощаешь? — обратился к нему мудрец.
Тот запнулся перед ответом:
— Да.
Голос его резанул Дариду как клинок. Она подняла глаза на уже отвернувшегося пар-оольца и шумно выдохнула. Мужчина неспешно удалялся, придерживая свою спутницу за плечи. Его походка тоже была знакомой, что-то в ней было… Дарида не понимала, что происходит.
Слабый стон, раздавшийся с носилок, оглушил ее. Женщина подбежала к ним, чуть не столкнувшись с уже отступившим темнокожим лекарем, выполнившим обещание, и встретилась взглядом с затуманенными страданием глазами Дариса. Он несколько раз моргнул и посмотрел вслед уходящим пар-оольцам с какой-то смутной мольбой. Дарида присела к нему, чтобы услышать, что он хочет сказать, но Дарис не издавал звуков, только вращал глазами и с ненавистью сжимал зубы. Сначала Дарида подумала, что он хочет покарать мужчину и его дочь, но вот взгляд ее упал на единственную руку сына…
«Мой отец».
Это был именно этот жест. Не случайное движение — Дарис повторил его несколько раз — а целенаправленное послание. Настолько безумное по своему смыслу, немыслимое, неестественное… Подхватив юбки, забыв про все приличия, Дарида бросила вслед пар-оольцу. Кто-то что-то крикнул ей вслед, но ей было все равно. Ей только нужно было схватить его за руку, чтобы иллюзия спала хоть на мгновение… О, она много знала про иллюзии. Может быть Келлфер не перестраховался — и она взглянет в его невероятное лицо еще хоть раз.
Дарида скользила на глине, открытые туфли засыпала грязь. Она видела мужчину за вереницей высоких каменных арок: он нежно, как величайшее сокровище, приобнимал девушку за плечи. Вот он поцеловал ее в лоб — долго, нежно, как никто не целует дочерей — и поправил на ее плечах накидку. В каком-то помутнении Дарида бросилась на них с криком, достойным какого-нибудь животного. Поймать мужчину ей не удалось, но девушку она ухватила за тонкое запястье — и обомлела от ее красоты. Изящная как лань, белокожая, светлоглазая, со спадающими ниже пояса пшеничными волосами, красавица испуганно обернулась, и тут же Келлфер отодрал пальцы Дариды от кожи своей возлюбленной и отбросил саму Дариду назад, прямо на пыль. Всего на миг она узрела и его, таким, каким помнила все эти годы, ни капли не изменившимся: суровые зеленые глаза, мягкие волны каштановых с пеплом волос, острые скулы, волевой подбородок, плотно сжатые изогнутые луком губы…
— Келлфер! — выдохнула она. — Ты… Ты…
— Забирай щенка и убирайся, — знакомый холодный голос, такой любимый, такой ненавистный, самый важный на свете обжег ее морозом. — Скажи спасибо, что он жив. Он заслужил смерти.