— Потому что ты очень хорошая, — неожиданно нежно ответил Дарис. — Давай бросим это. Знаю, звучит невыполнимо, и все же предлагаю заключить еще одну маленькую сделку: я не грызу себя, ты не грызешь себя.
— Звучит не слишком честно, — отозвалась я. — Ты в ней приобретаешь меньше, чем я, ведь ты и так не виноват.
— А в той сделке, на которую я вынудил тебя, разве не приобрел я больше?
Я понимала, о чем он говорит, но, сама не зная, зачем, изобразила удивление, всем своим видом показывая, что жду пояснений. Дарис неспешно приблизился, сел на край тюфяка и взял меня за руку. Ладони его были большими, теплыми. Сейчас его касание не было ловушкой. Руки я не отобрала, не понимая, какие чувства теперь рождаются во мне в ответ на его прикосновения. Некстати вспомнилось, как эти самые руки ласкали меня недавно, и как сладко и невыносимо это было. Я была благодарна судьбе, что мы находились в темном подземелье, и что свеча чадила, почти не давая света — так он не мог увидеть моих горящих щек.
— Я ведь обманул тебя тогда, Илиана. — Теперь он произносил мое имя, не растягивая гласные. — Эта клятва не была помолвкой, шепчущие не делают подобной глупости, и уж тем более нет в ходу таких традиций. Я читал о клятвах на крови в книгах моей матери, и, возвращаясь в Пар-оол, я уже в деталях обдумал этот план. Я хотел, чтобы у тебя не было шанса мне отказать, и считал, что это пойдет нам на пользу. То, что я пошел на это — вот самое ужасающее последствие твоего влияния на меня.
— Ужасающее, — шепотом повторила я, пытаясь уложить в своем сознании это слово. — Ты можешь ведь просто освободить меня? Есть же способ?
Он поднял мою руку и поцеловал ладонь — совсем не страстно, скорее как-то задумчиво. И снова я не решилась отнимать у него руки. Сейчас, за его рассуждениями, которых я не могла услышать, решалась моя судьба: отпустит или не отпустит.
— Все сложнее, — наконец, произнес Дарис. — Я узнал тебя, Илиана. Я не понимал, что вижу и слышу, все это не слишком интересовало меня, но сейчас иначе. Когда я проснулся, я сначала подумал, что ты внушила мне любовь. Но я продолжаю чувствовать ее. Она живая. Я держу тебя за руку, и мне кажется, что ничего естественнее быть не может. Я хочу согреть тебя. Не только спасти, а залечить раны, которые должна была оставить эта история на твоей душе. Хочу сделать счастливой. Если бы не любовь, да, я бы просто разорвал связь.
— И? — мне было страшно дышать. Сердце колотилось, как будто молот ударял в наковальню.
— И я не могу вернуть тебе клятву, Илиана. Вот что ты сделала со мной. Я не могу.
13.
«А вы бы вернули?»
Такой простой, невинный вопрос. Когда Илиана задала его, она надеялась на другое. А Келлфер не размышлял и секунды: ответ был очевиден еще до того, как девушка закончила говорить. Зря она озвучила это, зря заставила Келлфера задуматься, что бы он сделал, будь он, а не сын, связан с Илианой кровью.
Ни за что.
Келлфер устало потер лоб. Это было больше, чем неуместно: любоваться ее светлыми как дождь глазами, видя за ними ее поражающую воображение чистоту. Когда он погрузился в ее воспоминания, взглянул на мир ее глазами, все встало на свои места. Илиана плохо контролировала мыслительный поток, ей не удавалось, или она и не пыталась, удержаться от обдумывания связанных с ее заточением обстоятельств, от размышлений о своей собственной природе под действием артефакта. Илиана. Он бы не поверил, что молодая девушка, прошедшая через подобное, смогла сохранить себя собой — если бы не встретил ее.
Илиана шла по грани, держась на непонятно откуда берущейся твердости. Она придумала себе другое имя и другую личность, присвоив ей все то, с чем следовало бороться — необычная, опасная техника — и ей удалось не пустить грязь в свою душу. Илиана дала своей подчиненной части плакать и молить, понимая, что это не она — и смогла сохранить рассудок.
Если бы девушка просто знала о клятвах больше, она никогда бы не совершила такой ошибки. Привычно понадеявшись на себя, она проиграла по-крупному, отдала всю себя, но и это ее не сломило. Илиана понимала, что означает власть Дариса, и как непреодолима эта власть, и почти отчаивалась. Почти. Одному Свету было ясно, как девушка ухитрялась сохранить надежду и даже в какой-то мере веру в лучшее среди непроглядной темноты абсолютного подчинения, но она с удовольствием просыпалась утром и благодарила Свет, что все еще жива, а стоило забрезжить отчаянию, терпеливо пережидала его пик, не позволяя себя кричать, напоминая себя, что, раз жива, ничего еще не кончено. «У лягушки, которую съела цапля, и то остается два выхода», — говорила ее мать в детстве. Илиана повторяла эту фразу как молитву.