Я не понимала, почему Дарис говорит о неизвестном мне человеке и почему считает, что мне грозит от него опасность, но, нужно признать, заинтересовалась. Мне нравилось думать о чем-то другом, не о том, что я была нагой, а он сидел совсем рядом, не о том, что он сделал со мной несколько часов назад.
А черный герцог был легендой. Сомнительная слава о нем доходила и до Пурпурных земель. Считали, что его имя лучше не упоминать почем зря, а некоторые в суеверном страхе полагали, что Даор Карион может услышать, если его имя будет произнесено. Я никогда не верила, что кто-то, даже если бы мог, стал бы заниматься подобными глупостями.
Однажды я увидела портрет черного герцога. Тогда мне показалось, что на кривоватой копии какой-то известной картины изображен вообще не человек, а абсолютно иное существо, и я сказала об этом маме. Она тогда строго оборвала меня, довольно жестко указав, что это не мое дело.
— Черный герцог? При чем тут он?
— Я назвал его имя, чтобы ты понимала масштаб. Недавно они вместе опустошили север Итаса, чтобы достать нужную Кариону артефакторную безделушку, священную для местных. Сотни разрушенных жизней из-за изумруда размером с ноготь. Директору Приюта она была даже не нужна, насколько я знаю, он просто составил другу компанию.
— Это отвратительно, — согласилась я спокойно. — При чем тут я?
— Он обратится к тебе, — пояснил Дарис, и тут же продолжил рассказ: — Директор, о котором я говорю, умеет чужими руками делать страшные вещи, все герцоги знают об этом. Иногда к нему обращаются, если нужно достать какого-то человека или какие-то сведения. И он беспощаден. Он не испытывает мук совести и не колеблется, если ему что-то нужно, понимаешь? Он — зло.
Слова Дариса почему-то отзывались во мне — гулким, непонятным дискомфортом. Я не хотела вдумываться в истории о неприятном директоре Приюта Тайного знания, а интуиция и вовсе кричала мне не слушать, что было совсем уж смехотворно.
— И все же зачем ему я? — упрямо повторила я вопрос, раздражаясь.
— Он хотел помочь тебе спастись. Он нам помог выбраться из Храма. Это именно то, что ты забыла. Ты вспомнишь, я обещаю тебе. Можно спросить у местных, если хочешь. Я провожу тебя к ним, мы поговорим, они подтвердят: он убил и испепелил почти сотню нищих у входа в катакомбы, только чтобы они нас не заметили. — Дарис торжествующе улыбнулся. — У них, может, остались друзья или дети, они тебе все расскажут. И еще. Он взял безумную старуху, убедил ее, что ей нужно умереть за тебя ужасной смертью. На рассвете на главной площади, совсем недалеко отсюда.
— Зачем? Как?
— Пойдешь со мной — я все тебе покажу. Подумай сама, ты же как-то видишь, что люди чувствуют и думают. Я не смогу обмануть тебя в этом, да мне это и не нужно. Только чтобы ты открыла глаза прежде, чем он уничтожит тебя.
Он погладил мой ноготь.
— Спасибо за предупреждение, — ровно сказала я. — Теперь отпусти.
Дарис вздохнул и прикрыл глаза, будто не решаясь. Я резко рванула руку, разозленная его промедлением.
32.
Дверь дрогнула от стука, больше похожего на удары. Так колотят ногами или дубинами: громко, мощно, будто пытаясь устрашить тех, кто скрывается внутри. Дарис мигом соскользнул с кровати и подхватил ятаган. Стоило контакту кожи к коже пропасть, он снова превратился в черного исполина, устрашающего вида пар-оольца Табо. Наскоро одеваясь, он не забыл и про меня: я поймала брошенное мне роскошное, вышитое золотом и серебром, платье и спешно натянула его через голову. Одеяние было тяжелым, колючим из-за металлических нитей, пахнущим гибискусом и…
Келлфер.
Это имя ослепило мой мысленный взор.
Келлфер.
Я замерла как была — с платьем на голове, пытаясь справиться с узкими рукавами. Из горла вырвался беззвучный, полный отчаяния выдох.
Этот мерзавец приказал мне не думать о Келлфере, пока касается меня.
Воспоминания о моем любимом нахлынули сплошной волной, а все произошедшее предстало в ином свете.
— Я знаю, — раздался голос Дариса где-то на периферии моего погружения. — Потом побьешь меня. Сейчас, ради света, оденься и будь готова ко всему. Если они услышали твои совсем не пар-оольские крики, они пришли за нами. Тогда придется бежать. Все недовольство — позже, когда выживем.
Кажется, он сказал это без упрека, но это не было важно. Я бы удивилась, если бы могла сейчас чувствовать что-то, кроме отупляющего омерзения — и к нему, и к себе, еще мокрой между ног. Образ нежного, любящего Келлфера, отказавшегося пользоваться моей слабостью, тоже обнимавшего меня во сне — и контрастное ему воспоминание о сжатых как в тисках руках и грязном удовольствии проникновения — парализовали меня на миг, пока я боролась со слезами.