Что касалось расследования, то Эдману удалось хотя бы Вогарда Жуля исключить из списка тех, с кем была связана пропавшая адептка, а за людьми, посещавшими патронессу, теперь установили слежку сыщики департамента, и скоро должны были поступить первые результаты наблюдения.
Начало следующей учебной недели ознаменовалось для Эдмана новым витком повышенного женского внимания к «загадочному мэтру», как его тайком называли между собой адептки и бонны. Его личность обрастала новыми невероятными подробностями. По их мнению, он был столичной знаменитостью, светилом науки и попал в Камелию исключительно из-за несправедливого осуждения своих изысканий правительством. Большей глупости сложно вообразить, но именно эта версия укоренилась в умах местных обитательниц, и теперь они все как одна с сочувствием заглядывали ему в глаза, говорили тихо и с придыханием, а уж если он сам к кому-то обращался, тут же выражали немедленную готовность исполнить любую его просьбу, лишь бы облегчить их кумиру тяжелую долю изгнанника.
Только Сонар не оказывала ему никаких знаков внимания, Эдману даже показалось, что она его избегает. По крайней мере, именно так он подумал, когда увидел ее в коридоре главного корпуса и хотел поздороваться, а она вдруг с испугом на него покосилась и свернула на лестницу, хотя явно изначально в ту сторону даже не собиралась идти.
Раздосадованный этой нелепой ситуацией Эдман при первой возможности направился в свои апартаменты, решив скоротать время до следующего урока в спокойной обстановке. Но проходя через двор, он заметил, как привратник провожает в административный корпус утонченную даму в дорогом темно-зеленом, шелковом платье. Гостья шла легкой, плывущей походкой, неся небольшой ридикюль в руках, обтянутых кружевными перчатками, на ее головке красовалась маленькая, изысканная шляпка с густой вуалью, скрывавшей лицо. Темные волосы прятались под тонкой сеточкой с россыпью мелких жемчужин. Дама показалась Эдману смутно знакомой, и он поспешил к подземному переходу, чтобы добраться до кабинета директрисы незамеченным, а в том, что посетительница приехала именно к госпоже Гризар, не могло быть никаких сомнений, уж слишком гостья роскошно выглядела.
Добравшись до нужной двери, Эдман возблагодарил всесильного Эльвина за то, что светские красавицы имели привычку ходить настолько медленно, насколько позволяла обстановка, и старались ни при каких обстоятельствах не ронять своего достоинства пустой, вульгарной беготней. Он открыл заклинанием соседнее с кабинетом директрисы помещение, оказавшееся, видимо, архивом или картотекой. Вдоль стен стояли стройные ряды стеллажей, от пола до потолка заполненные одинаковыми папками. Эдман запер дверь изнутри и притаился.
Скоро раздался звук шагов, и он услышал голос партонессы Пигирд:
– Пожалуйста, проходите вот сюда, миледи. Госпожа Гризар ожидает вас.
– Благодарю, Рейчел, – ответила дама до замирания сердца знакомым бархатистым, глубоким голосом и зашла в кабинет.
Сколько раз Эдман слышал мольбы о продолжении ласк, произнесенные этим волшебным голосом? Сколько раз он внимал тем сладким речам, что нашептывала его обладательница после полученного удовольствия? Сколько раз он с безудержной страстью целовал уста той, что так волнующе умела говорить?
Микаэла Хариш. От этого имени у многих мужчин высшего света мгновенно пересыхало во рту, сердце начинало биться чаще, а в уме рождались совсем нецеломудренные мысли. Единственная дочь максиса из небогатого рода обладала поистине нечеловеческой красотой. В свой первый сезон выездов в свет она получила больше двадцати предложений руки и сердца, хотя ее семья не могла предоставить дочери достойного приданного. Но Микаэла не торопилась. Она вышла замуж только в свой третий сезон, и ее избранником стал посол южных ханств Ингар Хариш.
Этот брак долго не сходил с язвительных языков светских сплетниц и слыл одной из самых излюбленных тем для обсуждения в салонах. Поклонники не могли простить Микаэле такой неподобающий ее очарованию выбор. Ингар был старше жены на тридцать лет. Седой, с огромным брюхом и длинной, почти до пояса бородой он выглядел чудовищем в своем южном расшитом халате и шароварах рядом с утонченной юной прелестницей, одетой по последней столичной моде. «Шакал и овечка» – так их прозвали за глаза.