Однако раны заживали очень медленно. Несмотря на все усилия лекарей, все яснее становился тот факт, что Эдману предстояло остаться калекой, и он погрузился в тягостное ощущение бессилия и отчаяния. Ночами ему снились горящие тела его воинов, моливших о помощи, и он без конца пылал вместе с ними в кошмарных видениях.
Вернувшись из секретной поездки на Северный материк, Вилмор нашел старого друга в ужасающем состоянии и приказал переместить Эдмана в фамильное имение. Там он нанял лучших докторов, обеспечил уход и приличное питание, и постепенно Эдман пошел на поправку, но проклятая правая нога так и не прекращала болеть.
Когда наконец все раны затянулись, и Эдману разрешили вставать, он понял, что не в состоянии ходить без посторонней помощи, более того, ему невыносимо даже слегка опираться на изувеченную ногу. Это оказалось для него чудовищным ударом. Он не мог представить, что вся его жизнь, так тесно связанная с движением, навсегда потеряна.
Доктора сделали все, что могли, и покинули имение. Эдман восстановился настолько, насколько это вообще было возможно после такого тяжелого ранения, но передвигаться мог исключительно на костылях и только в пределах одного этажа дома. Чтобы подняться или спуститься по лестнице, ему приходилось прибегать к помощи слуг. Он готов был наложить на себя руки от терзавшей изнутри безнадежности.
И снова Вилмор выручил его. Приехал в имение и оставался там до тех пор, пока не вывел Эдмана из себя назойливой болтовней, сидя возле него целыми днями. Практически обездвиженный Эдман принял решение тренироваться сутками напролет, лишь бы вернуть себе хоть какое-то подобие свободы и избавиться наконец от навязчивого общения с кем бы то ни было.
Вилмор помог ему оборудовать зал для занятий, и как только Эдман начал возвращать себе былую физическую форму, с легким сердцем возвратился к своим насущным делам в департаменте.
Совершив невозможное, с точки зрения лекарей, и избавившись от опостылевших костылей, Эдман вернулся в столицу, и о тяжелейшем ранении напоминала лишь легкая хромота да дорогая трость в руках. Император наградил его орденом славы и предложил занять должность военного советника при дипломатическом корпусе в Домгале, столице Айсарийского шараата. Меньше всего Эдману хотелось снова видеть хоть одного айсара, не то что проводить с ними переговоры и играть в кулуарные игры, и он отказался. Император был недоволен, но настаивать не стал.
После аудиенции во дворце Эдман сразу же отправился к Микаэле. Она ни разу не навестила его за время болезни, но прислала несколько писем, и Эдман был ей искренне признателен за проявленную тактичность и понимание. Он просто не мог представить, как она будет с сочувствием смотреть на него изуродованного и слабого как новорожденный кутенка, поэтому отважился на визит, лишь когда практически вернул былую форму.
В доме госпожи Хариш дворецкий встретил его крайне прохладно, хотя раньше Эдман за ним подобного не замечал, и уведомил, что госпожа не принимает. Эдман ушам не поверил, поскольку точно знал, что Микаэла ничем не занята этим вечером, ее подруга сообщила ему об этом, когда он покидал дворец и случайно с ней столкнулся. Настояв на своем, он прошел в гостиную. На столике, за которым они так часто сидели в прежние времена, стояли два бокала с недопитым вином и легкие закуски, а на банкетке лежала мужская шляпа и перчатки. Подниматься наверх и выяснять, кто занял его место в постели первой красавицы высшего света, он не стал. Молча развернулся и покинул роскошный особняк госпожи Хариш в центре столицы, чтобы больше никогда не переступать его порога.
Через несколько дней Микаэла сама явилась к нему домой. Эдман еще не успел покинуть столицу и ожидал известий от своего давнего приятеля, профессора столичной академии магии, тот настоятельно просил о встрече. Он принял бывшую любовницу со спокойной улыбкой и выслушал витиеватые извинения и заверения, что она обязательно его приняла, если бы не дикая головная боль, терзавшая ее всю прошлую неделю. Микаэла напрасно старалась, ее очарование больше не действовало на Эдмана, а таинственная улыбка казалась фальшивой и чересчур приторной. Для себя он уже все понял в отношении госпожи Хариш и без лишних размышлений прекратил с ней всякое общение.