– Еще как мелькнуло, – ответил Корховой, скалясь. – Мелькнуло, что ты, мать, сильно располнела за это время.
Наташа покраснела.
– И все? – разочарованно спросила она.
– А чего бы тебе хотелось?
– Странно, – тихо сказала она и отошла. Корховой смотрел ей вслед, морщась, как от кислого.
– Леонид Петрович, – спросил Вовка, – а хижину Гогена вы видели?
– Хижину?
– Ну да.
Фомичев огорченно помотал головой.
– Нет… Не видел никакой хижины. Да я и не слышал никогда про хижину Гогена. Если б и увидел – не узнал. Но там вообще вроде как ночь, – он искательно поглядел на Журанкова, на Вовку. – Лунная дорожка на воде шириной с Тверскую. Океан… Наверное, – смущенно улыбнулся он, – у меня очень простые мечты, типа позагорать да выкупаться.
Все молчали. Фомичев окончательно смутился.
– Но с чего мне ночь привиделась? – пробормотал он. – Наверное, потому, что я по лунной дорожке плавать очень люблю…
– Леня, хватит, – сказала Катерина. – Уже не смешно.
– Позвольте вас поздравить, – церемонно сказал Журанков. – У вас великолепное воображение.
Закусивший губу от негодования Бабцев заметил, как отец и сын переглянулись и какой-то явно одобрительный флюид послали друг другу глазами, словно то, что Фомичев не увидел хижины, а увидел ночь, было, наоборот, хорошо; словно именно вопрос о хижине был тестом, возможно, провокацией, и Фомичев этот провокативный тест благополучно прошел. Да что тут, яростно подумал Бабцев, происходит?
Они молча двинулись назад. Миновали одну секретную дверь, другую секретную дверь, миновали вахтера, который, как старым знакомым, помахал им на прощание лапищей. Вышли на улицу. Здесь дышалось легче. И идти стало просторнее. Журанков пристроился сбоку от Фомичева и, улучив момент, буквально взял его под руку и повел в сторону, видимо, для уже отдельной, приватной беседы; Бабцев успел лишь услышать: «Леонид Петрович, я вот о чем еще хотел с вами поговорить…» Катерина осталась одна и безмятежно шла, ни на кого не глядя, щурясь от яркого солнца и подставляя теплому ветру лицо; она явно наслаждалась какой-то одной ей понятной свободой. Вовка замедлил шаги, чтобы оказаться с ней вровень, и Бабцев услышал, как он сказал матери:
– Мам, а почему ты отказалась? Или это я тебе в душу лезу?
– Ну, лезешь, – улыбнулась Катерина, – и ничего страшного. Но мне, собственно, нечего тебе ответить, Вовка. Если бы тест показал, что я мечтательная, я бы почувствовала себя дурой. Несовременной волоокой дурой типа Ассоль, стыдобища. А если бы я мечтательной не оказалась, я бы чувствовала себя прагматичной дурой, у которой две извилины как раз на один бизнес. И так, и этак – клин. Лучше уж я не буду этого знать.
– Жаль, – опять сказал Вовка. – МНЕ бы хотелось это знать, мама.
Катерина помолчала.
– Сказал бы раньше, – проговорила она.
Степенно шагающего, переполненного молчаливой яростью Бабцева догнал Корковой. Из розовощекого он уже становился малиновым, в ладони его уютно грелась полулитровая плоская фляга.
– По-моему, – сказал Корховой, – нас тут дурят.
Бабцев хотел не отвечать этому ублюдку, но оказалось, что больше ему не с кем говорить. Да к тому же ублюдок сказал именно то, что Бабцев думал. И каким-то образом получилось так, что все те оказались впереди друг с другом, и только они с Корховым – позади вдвоем.
– По-моему, тоже, – сквозь зубы процедил Бабцев.
Тогда Корховой братски протянул ему флягу.
– Хотите? – спросил он, будто они корешковали с Бабцевым сто лет. Бабцев покосился брезгливо.
– Пятьсот метров до кафе, – напомнил он.
– Страшная даль, – сказал Корховой. – Пока дойдем…
И тут Бабцев понял, что после этого непонятного, гротескного теста, которого он явственно не прошел, после этой опрокинутой на голову огромной решетчатой параши, переполненной невесть чьим дерьмом, он действительно ничего так не хочет, как просто дернуть крепкого.
– А дельная мысль, – сказал он. – Спасибо. Не откажусь.
Материала накопилась прорва, интереснейшего, загадочного, только осмыслить его было некогда. Создавалось впечатление, что строго научным образом его вообще не осмыслить; ну и ладно, пусть, для начала бы осмыслить хоть как-нибудь. Экспериментировать дальше методом, по совести говоря, тыка, не поднявшись на следующий уровень понимания, сделалось бессмысленно. Ребенок познания, задорно хохоча, время от времени оборачиваясь, дразнясь и подзуживая: «Не догонишь, не догонишь!», шустро топотал вдаль, то прячась за кустом и крича: «Меня нету!», то резко сворачивая на тропку, зигзагом ведущую в новые дебри.