– Нас же искать будут.
– Пусть ищут. Из ее знакомых нас вместе никто не видел, я увозил ее на окраины города, гуляли мы в темных закоулках, да и сработал я быстро, за несколько дней управился. Так что кати домой и не дергайся, обмозговать кое-что надо. Одно плохо, у ниггера во дворе негде спрятаться. Откуда следить за ними – не представляю. Надо ведь поближе к ним, дорогим, быть, чтобы хватило секунд… и мы имеем обоих!
– В подъезде ниггера я видел дверь под лестницей. Только она заперта. Куда она ведет, как думаешь?
– Куда?.. В подвал, наверное. А хорошая идея… замки нам не помеха… Молоток ты, Петюн, хвалю.
Новая любовь Ганнибала
Попав проездом в Петербург, Абрам поразился переменам. Вновь русскую знать обуревала спесь и ханжество при внешнем лоске. Высший свет стремился к роскоши, во всем подражая французскому двору. Три года ссылки не прошли даром: Абрам стал замкнутым, излишне вспыльчивым, нетерпимым.
Но в Петербурге Абрам увидел красавицу гречанку Евдокию Диопер. Долго не мог забыть он Асечку Ивановну, однако время умеет стирать и боль, и память. Семь лет он хранил образ Асечки в сердце, а вытеснила его юная Евдокия. Он совсем потерял голову, усвоив, что судьбу дочерей решают отцы, Абрам попросил руки у отца девушки, а не привлек ее внимание ухаживаниями. Отец сразу дал согласие. Инженер Ганнибал на хорошем счету у Миниха и правительницы, получил прекрасное место в Пернове – это сулило немалые выгоды.
– Не губи, отец! – взмолилась на коленях Евдокия. – Ты же меня Кайсанову обещал, его и люблю. Пожалей дочь свою, не отдавай арапу черному, противен он мне.
– Стерпится-слюбится, – сказал последнее слово отец, воспользовавшись русским выражением.
Нанятый еще Петром Великим на службу капитан Диопер остался в России, обзавелся семьей, но чинов не выслужил, богатства не нажил. Эта страна опутывает, будто кандалами, после более чем тридцатилетнего пребывания здесь, он и не думал покидать ее, оставалось пустить корни и попробовать дотянуться до высшего света, а вход туда со смертью Петра стал заказан, общество разделилось, образовалась лестница из ступенек, низшим теперь не шагнуть на ступень повыше без посторонней помощи. Ну что мог дать его дочери и ему флотский поручик Кайсанов? Говорить излишне. А Ганнибал мог, притом приданого не требовал. Кайсанову был дан отказ. С отчаяния Евдокия назначила свидание бывшему жениху в овине. Не успел он пробраться, кинулась ему на шею и:
– Сделай со мной то, что муж над женой совершает.
– Ты что, Евдокиюшка, а как же честь твоя?
– Моя честь тебе принадлежит, хоть час, а мой будешь. Ненавижу арапа этого, подневольно иду за него. Бери меня.
Каждую ночь Кайсанов любил Евдокию на соломе в овине почти до дня свадьбы. Да, видно, пронюхал кто-то из дворни и сказал матери, та вошла в разгар страсти.
– Срам-то какой! – едва вымолвила она побелевшими губами. – Позор-то какой! Эдакий блуд перед свадьбой. А ты вор, – напустилась она на Кайсанова, не дав ему слова сказать в защиту себя и Евдокии. – Убирайся, чтобы духу твоего здесь не было. Чести нас лишить…
Дочь хотела за ним бежать, да мать была женщина сильная, отколотила ее и в светлицу за косу поволокла да еще выть запретила. Там пообещала:
– Отцу не скажу, не переживет он. До свадьбы под замком сидеть будешь, блудница.
– И как же вы меня отдадите арапу? А обман?
– Научу, как сделать, чтобы муж не догадался, а там как бог положит: пожалеет тебя – не вскроется правда про грех твой, а нет – так тому и быть, знать, заслуживаешь. Но ежели отец из-за позора твоего… своими руками удушу, как змею.
Когда батюшка на венчании произнес: «Да убоится жена мужа своего…», Евдокия заплакала, подумав: «Господи, я ведь и так его боюсь, черного такого». Тем не менее, выполняя указания матушки, Евдокия искусно провела влюбленного по уши арапа, даже следы крови на постели остались, подтверждающие ее невинность. Кайсанов же, страдая из-за несчастной любви, попросился на службу в Астрахань.
Счастье Абрама длилось неполный год. Он был нежен, заботлив и ласков с женой, а вот ее мучения усилились: чьего ребенка она носила? День родов приближался, сжималась от страха Евдокия.
Удар был для Абрама страшным, а главное – неожиданным: ему поднесли белую девочку. В первый момент, обуреваемый ревностью и гневом, он хотел убить и жену и ребенка. Абрам ворвался к Евдокии, прорычал вне себя от ярости и обиды:
– Ты обманывала меня! Я отдал тебе душу и сердце, а ты… Потаскуха!
– Простите меня, Абрам Петрович, – еле слышно прошептала она, – не по своей воле я пошла за вас, был у меня жених. Вы очень добры ко мне были, вы не заслужили… Прощения прошу и надеюсь на великодушие ваше…